Поддержать сайт "КАПИТОШКИН ДОМ"

рублей Яндекс.Деньгами
на счет 410011020001919  ( Современные авторы детям )
Главная / Выпуск № 28 (17) / ЖДАНОВА Екатерина. РАССКАЗЫ / Екатерина ЖДАНОВА. МИШКА ИЗ ХРУЩЕВКИ

Екатерина ЖДАНОВА. МИШКА ИЗ ХРУЩЕВКИ

МИШКА ИЗ ХРУЩЕВКИ

 

Мишка был сирота, но лишь наполовину. Мать-то у него была. Поэтому в детдоме круглые сироты его за это доводили и дубасили. И когда ему бывало уже невтерпёж, он просто брал и сбегал. Домой. Он открывал своим ключом квартиру, входил по-хозяйски, запирался на все замки и ставил на плиту кастрюльку, чайник. Доставал с полки цыбик со слоником, вермишель и тушёнку. И жил себе один, пока его не хватятся.

Пару раз его отлавливали и возвращали в интернат. Но с этим покончено. На ошибках учатся. И больше тётям из милиции Мишку не заарканить. Слабо!

Мишка стал партизаном, тихим и опытным. Мишка не гремел посудой. У него на столах и табуретках были расстелены пододеяльники и полотенца, а сахар в стакане с чаем размешивал он не чайной ложкой, а простым карандашом, и даже с ластиком.

Лампы не зажигал. «В мире животных» и «Клуб кинопутешествий» смотрел только в наушниках и только днём, чтобы голубоватый свет не пробился сквозь штору, чтоб не заметили с улицы. Сливным бачком в тубаркаске не стучал, не булькал, а какахи за собой осторожно смывал душевой леечкой. Бесшумно.

Книг у мамы было много, но Мишка их не любил. Ни названий книг, ни их авторов не знал — не помнил. Читал он так: две строки до картинки, две после. Так быстрее и интереснее. И всё ж понятно! К чему эту тягомотину разводить — природа, не природа, любил — разлюбил. Тьфу! Конечно, одному тоскливо в четырёх стенах. Только будильник тикает да голуби залётные курлычут на балконе.

Вот заметил Мишка раз, что у одного голубка на лапке леска намотана. Он наступает на кулачок, потому что не может пальчики расправить, и ковыляет. Бедный! Решил Мишка ему помочь. А как?

Вот он лёг на пол, приоткрыл балконную дверь и тихонько овсяные хлопья дорожкой насыпал, с балкона прямо в комнату. Сам скрылся за занавеской, притаился, ждёт. Слышит — зашумели крылья, началась на балконе весёлая возня и воркотня.

И вот в комнату заглянул голубь… Да только не тот хромой Сильвер, а совершенно белый здоровяк! Он тревожно глянул по сторонам, потыкался носом вправо-влево — ага, ничего такого. И пошёл крупу клевать, только крошки в стороны летят. Клюёт и продвигается, клюёт и продвигается. Мишка раз! И закрыл балкон. Попался, красавчик! Сложил ему Мишка крылья, перевернул вверх брюшком. Голубь красными лапами когтистыми в воздухе гребёт, клюётся, злюка такой!

— Посиди-ка в ванной пока, — сказал ему Мишка.

Запер его, а сам подкинул на балкон голубям геркулеса и залёг в засаде. Хромой засуетился с друзьями-сизарями, топчется, кружится, лопает. Но как назло, Сильвер оказался самым осторожным и недоверчивым.

Долго пришлось ждать. Второго голубя с большим трудом поймал, чуть не прищемил дверью. Посадил в ванную к первому.

— Поворкуйте пока что.

А заветный хромой что-то понял своей куриной головой. Он больше не клевал, а сидел на перилах и присматривался к Мишке, прикидывал, добрый он или всё же нет.

Мишка насыпал в ладонь зёрен, лёг на спину, выставил руку за балконную дверь и почти не дышит. Вот хромой вспорхнул и давай поклёвывать то, что рассыпалось вокруг, а потом осмелел и стал прямо из руки угощаться. Тут Мишка хвать его за лапу! За ту самую, с леской.

— Ура! Есть!

Принёс его в комнату.

— Не дёргайся. Я ж тебе помочь хочу. Дурашка. Давай-ка лапку.

А сам ножницы берёт. Голубь испугался, поднял панику, всё, думает, смерть пришла. Сейчас его чик — и готово. Бьётся гулька изо всех сил, сердце в нём так и прыгает, по комнате пух и перья! Мишка его в полотенце хотел завернуть, да не вышло: Сильвер ножками сучит, не удержать крыльев.

И понял тут Мишка, что одному ему с голубем не справиться. Нужно, чтоб кто-нибудь его держал, пока он операцию делать будет. И решил Мишка позвать на помощь, подать голос, знак. Риск! А что делать?

Была у Мишки здоровенная рогатка из резинового бинта, а кожеток — из ремешка от дедовских часов, широкий, ухватистый. Даже большой грецкий орех ложится удобно и бьёт в цель с бронебойным треском.

Для обзора двора у Мишки всё было продумано. Он велосипедные зеркала привинтил к оконным рамам, и всё стало прекрасно видно: кто вошёл, кто вышел и даже автобусную остановку вдалеке.

На ту пору мимо Мишкиного подъезда шла я. И он меня заметил. И я, конечно, подняла голову, чтоб немедленно отомстить за щелчок орехом по темечку. Но Мишка быстро замахал рукой, мол, скорее иди сюда. И лицо его было не шкодливое на этот раз, а тревожное, строгое. Значит, не шутка! Случилось что-то.

Ну я бегом на пятый этаж. Мишка тихо впустил меня в дверную щёлку и быстро заперся.

— Подержишь голубя? Надо лапку ему распутать, леска намоталась.

— Голубя?  Ага, о чём речь, давай.

Мы сели на диванчик, я положила гулю на коленки, и Мишка стал аккуратно срезать лесочные петли ножничками. А леска впиявилась глубоко, лапка даже кровить стала.

— Надо зелёнкой помазать, чтоб заражения не было.

Тогда Мишка открыл аптечку на кухне и загремел баночками.

— Тут есть фукарцин, йод и зелёнка. Что лучше? — спрашивает.

— А в чём разница-то? Тащи всё. От царапок — всё это годится.

— Во, смотри: малиновый, жёлтый и зелёный.

— Отлично! Светофористо!

— Начнём с зелёнки? — Мишка намотал на спичку ватки чуть-чуть и, обмакнув в тёмный пузырёк, нарисовал гуле на лапке красивый зелёный браслетик.

— Дуй.

Мишка мазал, а я дула на гулькину лапку, чтобы ему не щипало.

— А пальчики малиновым! — подсказала я.

— Давай. Только тише говори.

Мишка намотал на другую спичку ватку и окунул во второй пузырёк. Покрасили пальчики.

— Красота. — Мишка был счастлив.

— Только что ж одна нога цветная, а другая простая? Некрасиво. Его друзья засмеют. Давай крась ему и вторую лапу.

Получилось! Вот теперь нарядно и здорово.

— Погоди его отпускать, — говорит Мишка. — Так не интересно. Давай ему дадим медаль за отвагу?

— А из чего её сделаем?

Он проскочил на кухню, достал бутылку с кефиром и снял с неё круглую крышечку. Она тонкая, лёгкая. Мишка сделал в ней гвоздиком дырочку, отмотал от катушки нитку, продел, и получилась отличная медаль. Зелёная, блестящая! Я уже устала держать голубя. Он горячий такой и то и дело клюнуть норовит. Но Мишка завязал ему ниточки вокруг шейки, спрятал их под пёрышки, и получилось очень нарядно.

— Отпускай, — шепнул Мишка.

Он раскрыл балкон, и я подбросила Сильвера в небо. Голубь шарахнулся и скрылся за крышу.

— Давай и тех, других покрасим? — От азарта я чуть не плясала.

— Давай. Только тащи кисточки. Ими удобнее.

И пошло дело! Крылья малиновым, хвост жёлтым, лапки зелёным. Такие павлины получились! Красота! Особенно белый хорошо покрасился. Жаль, что медалей больше нет.

Тут Мишка хлопнул себя по коленкам и даже просиял:

— Значки.

Он принёс круглую жестяную коробку от печенья.

— Точно! Значки ещё лучше, — обрадовалась я. — Во! «Участнику автопробега — 1970». Пойдёт?

— Да тише ты. Пойдёт.

— А «Бокс СССР»?

— Потянет.

— Миш, глянь, октябрятская звёздочка?

— М-м-м… Не. Тяжеловата. Поменьше поищи.

— О! Голубь мира! Вот это белому как раз будет!

— Этот на завтра оставим. Голубей — вон их сколько, всех не перекрасить.

Мишка только успевал ниточки прилаживать.

Все радужные птицы были отпущены на волю. Описав несколько кругов, медалисты садились неподалёку и внимательно рассматривали друг дружку. Один забияка со значком «Ну, погоди!» всё старался клюнуть Сильвера так, чтоб в медаль кефирную попасть. Но Сильвер наш не дурак! Сам его тюкнул. Вскоре они позабыли дуться и вернулись к нам на балкон. Укатайка! Они гордо гуляли по перилам, выставив напоказ грудки со значками, и лопали свой любимый геркулес. А мы всё копались в коробке со значками.

— Вот что-то лёгкое, с дырочкой. Что тут написано? Миш, прочти, что-то я не пойму.

— «Спаси и сохрани» тут написано. Это мой крестик. Меня бабка в деревне покрестила. А ты крещёная?

— Нет, кажись. А кто тут нарисован?

— Спаситель. Иисус Христос. Он хороший. Злые люди приколотили его гвоздями к дереву.

— Зачем?

— Садюги потому что.

— Ужас какой… И что потом?

— Не знаю… Не помню. Я маленький был.

— Ну что, на медаль его?

— Нет. Дай-ка сюда.

— Зачем?

— Уберу в лекарства, — сказал решительно Мишка.

— Ну почему?!

— Не ори. Тихо.

— Да не ору я.

— Ему тут не место. Понимаешь? Это не значок. И всё.

 

А я вышла на балкон. Ну забыла, что нельзя! Гульки рванулись веером во все стороны! Потянулась я сладко, глядя на солнышко, и так и обмерла. Внизу руки в боки стоял милиционер. Задрав голову, он смотрел на меня и улыбался. Я присела на корточки и притихла. Всё. Спалила я Мишку.

Через минуту в дверь позвонили, да так долго, как будто кнопка звонка залипла. Мишка выругался одними губами и щёлкнул меня по лбу.

— Открывайте, я вас видел! Михаил!

Я перепугалась. Но Мишка прижал палец к губам и приказал мне знаками сидеть тихо. Шепнул еле слышно:

— Это Ким Виленыч. Участковый. Он скоро уйдёт.

Но тот не уходил. Топтался на коврике и покашливал.

— Это глупо в конце концов, — нервничал милиционер. — Не заставляй нас ломать дверь. Открывай!

Раздался громкий стук, наверно ладонью бил со всей дури. Я зажала уши и зажмурилась.

— Ну что ж. Я предупредил! Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Я иду звонить твоей матери.

Мишка подбежал к окну и посмотрел в зеркальце, направленное на подъезд. Мент вышел и зашагал к отделению. А я тряслась от страха:

— Что теперь будет?

— Да ничего. Мать вызовут и всё. Потом отправят в интернат. Но это будет завтра. Бежим! Едем!

— Куда?

— На почту. Звонить. Опередим его.

Мишка выкатил на лестничную клетку велик, снял с руля табличку «велопробег Воркута — Калинин» и прицепил сзади под багажник другую: «за рулём слепой». Потрогал упругость колёс. Во дворе он пересчитал карманные деньги, я села на раму, и мы помчались на почту.

Народу было мало. На скамеечке сидел толстяк в шляпе и читал газету. А верхом на чемодане скакала девчонка, внучка, наверное.

Тётенька в окошке взяла Мишкину мелочь, бумажку с телефоном и сказала:

— Ханты-Мансийск, третья кабина. Ожидайте вызова.

Забились мы в уголок, за дядьку с газетой. Сидим такие с Мишкой, играем, а девочка рядом крутится, смотрит.

— Камень-ножницы-бумага, цу-е-фа!

Только я Мишке щелбана отвесила, как вдруг… Входит участковый! Ким Виленыч этот. Мы вжались в стенку, за дядькой нас и не видно совсем. А участковый подошёл к окошку и говорит что-то.

— Наверное нас ищет, приметы перечисляет, — зашептал мне в ухо Мишка.

И тут до меня донеслось отчётливо слово «Ханты-Мансийск». Всё. Это конец. Сейчас нас схватят.

Но тётенька в окошке вежливо ему так говорит:

— Ожидайте. Первая кабина. Я вас вызову.

Виленыч купил праздничные открытки. Он встал за высокий столик, взял ручку, обмакнул в чернила и начал писать. А нас он не заметил. Вдруг объявляют: «Ханты-Мансийск, первая кабина, проходим». Я подскочила, а Мишка меня как дёрнет за юбку:

— Сиди. У нас третья!

Виленыч бросил в синий ящик на стене открытки, вошёл в кабинку со стеклянной дверью, на которой была нарисована большая белая единица. И тут вызывают нас: «Ханты-Мансийск, третья кабина!»

Мы пулей влетаем, закрываемся и слышим, как Виленыч кричит в своей кабинке:

— Бабуленька! Это я, Кимка! Как ты, бабушка? Получила посылочку от Лёли? Как здоровье? Ноги? Напиши, как оно называется, достану. Да. Мы прилетим на девятое мая, жди нас!

Мишка снял трубку и приложил к уху… И вдруг заплакал. Говорить не может. А там его мама: «Аллё! Аллё! Ничего не слышно, Миша, это ты?»

Тогда я взяла да как крикну ей:

— Да! Это он, он! Приезжайте скорее! Скоро же День Победы!

Но Мишка вытер глаза и очень спокойно сказал:

— Мам! — голос его задрожал, и слёзы снова побежали и закапали с подбородка. — Всё хорошо. Просто… Я хочу к тебе. Забери меня, пожалуйста… Я не вернусь в этот дурацкий детдом…

А Ким Виленыч вышел из своей будки, вынул платок из кармана. Стоит за стеклом, прям рядом с нами. Тоже чуть ли не плачет. Вытер глаза, высморкался и тут увидел нас. Он улыбнулся как-то грустно и открыл нашу дверь с цифрой 3, а Мишка ничего сказать ему не может, только смотрит в лицо ему и трубку тянет.

— Мама моя, — шепнул он, нос рукавом вытер.

Участковый взял трубку, а другую руку на плечо Мишке положил, по-хорошему так.

— Участковый, Гниломедов Ким Виленович. Здравствуйте. Нет, — говорит, — всё в порядке. Ничего страшного не случилось. Самовольно покинул учебное заведение, но… Разобрались. Зачинщики выявлены. Нет… Нет... У Миши есть ещё родственники в Москве? Жаль… Он скучает. Но ведь мальчик не может оставаться без надзора взрослых. Ясно… Хорошо. Да… Да… Как быстро вы можете прилететь? Отлично. Ждём вас.

Он повесил трубку.

— Ну пошли, неуловимый Джо.

— Куда?

— В отделение. Куда ж? Мама твоя прилетит только ночью. Если погода не подкачает. Есть хотите?

Тут я и говорю:

— А он у нас может свою маму подождать. Можно мы ко мне пойдём? И обед у нас есть! Борщ, солянка и компот.

Участковый снял фуражку, почесал лоб, надел и спрашивает:

— Это далеко?

— Минут двадцать идти, — говорю. — Три остановки.

— Ну пошли. Борщ — это сила.

Всю дорогу шли и разговаривали. Оказалось, что они с Мишкой земляки, что бабуля Виленычу вместо мамки всегда была, теперь состарилась, болеет, скучает по нему, а он тут. Ерундой занимается. Ему преступников ловить надо, а не второклассника и второгодника. Тут Мишка давай рассказывать про свою житуху горькую, как его в детдоме травят. А он пацифист и не может сдачи дать. Принципиально.

Увидев нас с милиционером, мама чуть не рухнула прямо на пороге. Но Виленыч снял фуражку и мирно положил на шляпную полку. И мы стали смеяться и есть. А потом он увидел Дашкину гитару и понеслось.

— А вы Визбора знаете?

— Конечно.

— Ой, а спойте.

— Милая моя, солнышко лесное?.. Где, в каких краях встретимся с тобою?..

— Да-да-да! Ой! А Высоцкого можете?

— Запросто. «Весна ещё в начале, ещё не загуляли, а уж душа рвалася

из груд-и-и!..»

Тут вернулась Дашка со своей нелёгкой атлетики, и гитара грянула ещё веселей.

— Мой «Фантом», как пуля быстрый, в небе голубом и чистом с рёвом набирает высоту!..

За окном давно стемнело. Мы с Дашкаой уже выводили на два голоса    «смоук оным вотэ», когда позвонили в дверь и Мишка бросился в коридор.

— Мама! — Он повис на шее у высокой загорелой женщины. Она даже сумки не успела поставить. А сколько слёз, причитаний, поцелуев тут было — любому хватило бы на всю жизнь. Потом чаёвничали долго-долго. Пели, говорили много, смеялись.

Вот так наши мамы и перезнакомились — и друг с другом, и с Виленычем. Мишкина мама совершенно загладила счастливого Мишку, он уже весь лоснился, как сытый кот. Она сказала:

— До каникул всего-то двадцать дней. В интернат больше ты не пойдёшь. А летом мы обязательно поедем в Ханты-Мансийск, все вместе! Договорились? Там же у нас музей-заповедник! Белки, куницы, совы! И дикие северные олени!

— Ух ты! Здоровска! Едем! Едем! — Мы с Дашкой и Мишкой стали обниматься от радости.

— Решено. Беру отпуск и… — Виленыч провёл по струнам.

И хором:

— Зава-а-рен круто дымный чай, взлета-а-ают искры светлым роем. Моя родная, не скучай, свистит в костре сырая хвоя.

 

 
Облако тегов


Powered by Dapmoed