Поддержать сайт "КАПИТОШКИН ДОМ"

рублей Яндекс.Деньгами
на счет 410011020001919  ( Современные авторы детям )
Главная / О мастерах детской литературы / Наталья ВЕРЕВКИНА. Анализ сказки "Волшебное кольцо" Б.Шергина

Наталья ВЕРЕВКИНА. Анализ сказки "Волшебное кольцо" Б.Шергина

Оглавление
Наталья ВЕРЕВКИНА. Анализ сказки "Волшебное кольцо" Б.Шергина
Рассказ о рассказах (Б. Шергин)
Все страницы

по произведениям писателей архангелогородцев певцов русского севера

Бориса ШЕРГИНА, Степана ПИСАХОВА

"Смех и горе у белого моря"

авторы сценария

Юрий КОВАЛЬ, Леонид НОСЫРЕВ

ВЕРЕВКИНА Наталья выпускница Литературного института им. А.М. Горького о сказке Б. Шергина "Волшебное кольцо". Курсовая работа 2007 г. на тему "Сказки и сказы Б. Шергина" по курсу "Русская литература ХХ века. Русский север в отечественной литературе".

“Веселье сердечное” - так назвал свои воспоминания о Борисе Викторовиче Шергине Юрий Коваль.

У Шергина необыкновенная живописность заключена в слове, в образах.

Ю. Коваль старался вывести его имя из забвения. Будучи членом редколлегии журнала “Мурзилка”, он печатал на его страницах шергинские сказки. Не без его активного участия вышли мультфильмы по сказкам “Волшебное кольцо”, блистательно озвученное актером Евгением Леоновым, “Мистер Пронькин”, “Поморская быль”, мультальманах “Смех и горе у Белого моря”: сценарий по произведениям С. Писахова и Б. Шергина писал сам Ю. Коваль.

Ему врезалось в память шергинское “слово - ветер, а письмо-то век...”

Он редко говорил "обкатываю" про свои рассказы. Он их "укатывал" на слушателе, или "улаживал".

- Мне кажется, в море литературы, - говорил он, - как и в море вообще, текут реки. Много чистых родников и много мутных потоков. В Архангельске, где я родился, провел молодость, юность, живо было устное народное творчество. Кругом там пели еще былины и рассказывали сказы, предания. В молодости я при случае где-нибудь в знакомой семье пел былины, передавал так, как сам слышал. Но вообще молодые не пели былины, это считалось делом стариков. Мы рассказывали сказки. Говорят, что в детстве усвоил, то остается на всю жизнь. А я усвоил в детстве подлинное былинное звучание, сказы северные, подлинные. Вот так в самом начале я передавал услышанное от старшего поколения устное слово...

 

«…Тут я рассказал, что встретил в Москве человека, который составлял для издательства сборник автобиографий советских писателей. Готовился уже третий том таких автобиографий. Не худо бы, толковал я, и Шергину попасть в этот том.

 

-         Третий том? - иронично размышлял Борис Викторович.- Я уж, наверно, в четвертый или в пятый. Нет, не стану писать. Кому это нужно?

Я твердо сказал, что нужно многим, и мне в частности. Писать для него в то время было делом не совсем простым. Сам писать не мог,  диктовал сестре.

-         Раньше-то бывало не так.

-         А как бывало?

-         Бывало, пол мету, веник в сторону - и пишу! Ладно, не для третьего тома, для вас напишу. Вдруг и сгодится. Мы распрощались, а недели через две я снова поехал в Хотьково. Никак уж я не ждал, но Борис Викторович передал мне пять рукописных страничек, записанных рукою Ларисы Викторовны. К моему изумлению и счастью, на каждой странице в левом верхнем углу было написано: "Для Юры Коваля", посредине, тоже на каждой странице, заголовок «Б. Шергин» и на каждой же странице в правом углу дата: "3.1.70 г.". Рукопись эта хранится сейчас у меня. Она действительно не попала пока ни в третий том, ни в пятый. Вот ее текст:

"Богатство северорусской речи известно. Не только беседная речь, но и домашний обыденный разговор обилует оригинальностью речевых оборотов. Бесконечно богат и речевой словарь, при этом чисто русский. Но уважали книги с содержанием героическим. Юмористических книг и журналов не читали. Однажды я дал старику, моему дяде, комплект юмористического журнала "Будильник". Он вернул мне журнал со словами: "Что же отсюда можно вынести?" В Архангельске почти в каждом доме была и русская классическая литература. Но романы русские и западноевропейские пересказывались богатейшей северорусской речью.

Северные люди -мореходцы, много видевшие и слышавшие, не имели обычая записывать свои приключения. Интереснейшие свои встречи и приключения излагали они зимою в семейном кругу. Я, Б. Шергин, напечатал свой первый рассказ в одной из архангельских газет, когда мне было девятнадцать лет. Но мастерство устного рассказывания, по силам моим, я воспринял много раньше. Первым моим серьезным рассказом я считаю легенду "Любовь сильнее смерти", напечатанную в 1919 году. Здесь надобно подчеркнуть, что с детских лет меня прельщали кисти и краски. Я расписывал двери, шкафы, сундуки, посуду. Поэтому, приехав в Москву, я был зачислен в ученики московского Строгановского художественно-промышленного училища. Это был важный этап в моей жизни. Но как раз в это же время Москва и Петроград переживали увлечение русским народным словом. Усвоенный мною с детства северный фольклор оказался как нельзя более кстати. Я выступал в вузах, средних школах, собраниях художников.

Наиболее культурная аудитория особенно оценила исполнение былин в их подлинном звучании. Учащиеся особенно любили рассказы с интересной отчетливой фабулой. Младший возраст любил сказки и прибаутки. В 1924 году дан был в Москве сборник былин с моими иллюстрациями под названием "У Архангельского города, у корабельного пристанища". В 1936 году выходят "Архангельские новеллы" (М.: "Советский писатель") - сборник новелл и сказок, бытовавших на Севере, слышанных от бывалых людей. В 1939 году вышла книга "У песенных рек" с моими рассказами-новеллами. Половину материала этой книги представляют собою мысли, афоризмы, суждения народные о замечательных людях и деяниях нашего времени. В 1947 году вышла книга "Поморщина - корабельщина" (М.: "Советский писатель") - это также запись устных моих рассказов о Севере. Отдельные сказки, рассказы, новеллы печатались в "Литературной газете", "Известиях", "Ленинградской правде", в газетах, даваемых в Архангельске, в журналах "30 дней", "Октябрь", "Смена", "Пионер", "Вокруг света", "Нева", "Колхозник". В этом цикле А. М. Горький считал лучшим сказ "Рождение корабля". В 1957 году Дет. изд. издал большую книгу "Поморские были и сказания", оформленную В. А. Фаворским. *(1) * 1. Опускаю несколько строк, в которых Борис Викторович называет ряд своих изданий, да не помнит дат. - Ю. К. ...И в устных моих рассказах и в книгах моих сохраняю в особенности северной речи, и слушатели и читатели мои ценили и ценят этот мой стиль. В богатстве русского языка можно убедиться, не только слушая живую речь.

Приведу такой факт: из Соловков привезены были сундуки с церковными облачениями. На одном из сундуков была позднейшая наклейка "Белые одежды". На первый взгляд все одежды были белые. Но был к сундукам приложен старый инвентарь, и у составителя, человека XVIII века, вкус и взгляд были более тонкие и острые, чем у нас. Наше поверхностное понятие "белый" он заменяет словами: цвет сахарный, цвет бумажный, цвет водяной, цвет облакитный (облачный). Мы бы сказали - муаровый. На другом сундуке тоже новейшая наклейка "Красный цвет". Но старинный составитель инвентаря вместо слова "красный" употребляет слова: цвет жаркий (алый), цвет брусничный, цвет румяный. Таково же определение тонов желто-зеленых: цвет светло-соломенный, цвет травяной, цвет светло-осиновый. Слово "красный" употреблялось в смысле красивый. Народ и сейчас говорит: красная девица, Красная площадь". На этом текст автобиографии прерывался. Или оканчивался? Шергин был мастером финала, а тут, мне казалось, финала нет, и я высказался в этом роде.

-         Какой будет финал - это ясно, - печально пошутил Борис Викторович. –

Да что еще говорить? Хватит... Мне стало неловко. Действительно, что же еще было говорить? Что, мол, еще жив, ослеп, почти забыт, почти не печатают? -   Хорошо и необычно, что в автобиографии много о русском языке. - Биография писателя - его отношение к слову, - подтвердил Борис Викторович. - Остальное - факты жизни.

Первая моя книжка "У Архангельского города, у корабельного пристанища" - это ведь запись устного репертуара моей матери... Анна Ивановна Шергина, хранительница слова... Мать умерла в том году, когда вышла книжка... О матери своей и об отце в беседах наших Борис Викторович вспоминал часто, видно было, что никогда с ними в душе не расставался. - Мой отец был и кораблестроителем и мореходцем. Его посылали в ответственные плавания и на Новую Землю и дальше. Он сорок пять лет ходил в море. Он всегда носил с собой записную книжку и заносил туда что увидел. Вот откуда я знаю берега Белого моря. В рассказе "Поклон сына отцу" Шергин писал про отца: "Зимой в свободный час он мастерил модели фрегатов, бригов, шхун.

Сделает корпус, как есть по-корабельному - и мачты, и реи, и паруса, и якоря, и весь такелаж. Бывало, мать только руками всплеснет, когда он на паруса хорошую салфетку режет". На той модели, с которой Борис Викторович никогда не расставался, которая всегда висела над его головой в квартире на Рождественском, парусов уже не было, потерялись остатки изрезанной салфетки. Наверно, они особенно украшали корабль, но и без них видна была подлинность пропорций, красота работы. Отчего-то ясно было, что модель построена той самой рукой, которая создавала поморские корабли и ладьи.

В большой коммунальной квартире на Рождественском бульваре у Бориса Викторовича были две комнаты: темная прихожая-столовая и вторая, посветлее, - кабинет в два окна. В прихожей висели четыре картины, которые поначалу трудно было рассмотреть. Это были филенки шкафа, расписанные Шергиным. Расписывал-то он, конечно, цельный шкаф, да когда переезжал с Мало-Успенского переулка на Рождественский бульвар, шкаф не сумели вытащить на улицу, взяли с собой только филенки. К тому моменту, когда я подружился с Борисом Викторовичем, филенки были уже сильно замыты.

Кто-то, не знаю, сестра или племянник, когда-то постарались промыть их от пыли да смыли часть живописи. Надо было им прочесть вовремя у Шергина "Устюжского мещанина Василия Феоктистова Вопиящина краткое жизнеописание": "Но молодые бабы суть лютой враг писаной утвари. Они где увидят живописный стол, сундук или ставень, тотчас набрасываются с кипящим щелоком, с железной мочалкой, с дресвой, с песком. И драят наше письмо лютее, нежели матрос пароходную палубу. Но любезнее нам толковать о художествах, а не о молодых бабах". Единым взмахом кисти, смело, артистично были написаны эти волшебные филенки.

Борис Викторович не однажды читал нам "Жизнеописание Вопиящина", читал строго и назидательно, но в некоторых местах мы умирали от смеха. Не могу отказать себе в удовольствии процитировать отрывок для тех, у кого нет книги Шергина: "Самозваный художник, а по существу малярешко самое немудрое, Варнава Гущин не однажды костил Иону Неупокоева в консистории, якобы пьянственную личность. Но мастер призванный, а не самозваный, Иона, когда ему доверено поновить художество предков, с негодованием отвергал, даже ежели бы поднесли ему, кубок искрометной мальвазии, не то что простого. Но даже и принявши с простуды чашки две-три и не могши держаться на подвязях, Иона все же не валялся и не спал, но, нетвердо стоя на ногах, тем не менее, твердою рукою пробеливал сильные места нижнего яруса; причем нередко рыдал, до глубины души переживая воображенные кистью события". Борис Викторович работал и как художник книги.

"У Архангельского города, у корабельного пристанища" и "Архангельские новеллы" вышли в свет с его иллюстрациями. Первой книги я так и не достал, а вторая мне кажется замечательным памятником русского искусства. Борис Викторович сделал здесь суперобложку, переплет, форзац и двадцать четыре иллюстрации. На обложке сильными синими линиями условно нарисована река с надписью: "Северна Двина", а по ней корабли плывут со спинки на обложку, на титуле купидон трубит в трумпетку, бежит прямо на зрителя. Купидон нарисован кистью, тушью, в сложнейшем ракурсе.

Иллюстрации Борис Викторовича в этой книге напоминают работы Н. Тырсы, Н. Кузьмина. Знание живописи, истинная любовь к художеству светится во многих рассказах Шергина. Меня же, признаюсь, по молодости бесконечно веселило, как Борис Викторович переделывает названия красок: "кобель синий" или "нутро маринино". Художники догадаются, что это кобальт и ультрамарин.

"А дни, как гуси, пролетали". Он очень любил эту фразу. Во многих, многих его рассказах снова встречаемся мы с ней - и тронет душу печаль, которую Борис Викторович называл "весельем сердечным". Был однажды день. Осенний, сентябрьский. Солнце пронизало редеющую листву. Легко опускались на бульвар листья, и долго, как в путешествие, шли мы с Борисом Викторовичем к лавочке. Наметили третью, да не добрались, сели передохнуть на вторую. Борис Викторович всегда-то был светлый, а в этот день, наверное, светлейший. - Скоро гуси полетят, - говорил он, - с гусиной земли, а уж мне-то - на гусиную землю. Я засмеялся, стараясь не понять, что такое гусиная земля, сказал, что это он в мечтаниях полетит на родной Север. А он называл землю, где покоятся души поморов.



 
Облако тегов


Powered by Dapmoed