Поддержать сайт "КАПИТОШКИН ДОМ"

рублей Яндекс.Деньгами
на счет 410011020001919  ( Современные авторы детям )
Главная / От 7 до 10 лет / Воспоминания из детства / Мария ОРЛОВА. Рассказы

Мария ОРЛОВА. Рассказы

Оглавление
Мария ОРЛОВА. Рассказы
Деревню завалило снегом
Свадьба
Все страницы

Мария Орлова

Выпускница Литературного института им. А. М. Горького.

Семинар Р. С. Сефа, С. А. Иванова

 

Свет

Сашкин отец был жадный до грибов. Когда он шел в лес, то в рюкзак ставил самую большую корзину. А когда корзина наполнялась, он втыкал в нее еловые ветки, чтобы рюкзак держал форму, и сверху накладывал еще столько же. И собирал грибы до тех пор, пока рюкзак не переставал завязываться, обычно целый день, до захода солнца. Зато когда он их приносил и высыпал, они вываливались одним комом и лежали в тазу, как большой кулич в форме корзины. Кулич этот был теплый и от него шел пар.

Бабушка сразу приносила самое большое помойное ведро и быстро начинала швырять туда старые, клеклые подберёзовики. А отец начинал кричать: «Ну, зачем же вы, Марья Ивановна, хорошие грибы кидаете?» А бабушка тогда тоже кричала: «Ну, где же они хорошие-то? Это ж сопли, а не грибы!» А отец: «Нет уж, вы мне их посушите, пожалуйста, я их целый день носил, мы их зимой есть будем». Тогда бабушка становилась сразу согласная-согласная и тихонько говорила: «Ну, хорошо, хорошо, вот печку буду топить, посушу». Отец, успокоенный, уходил мыть руки, а бабушка бежала к помойной яме и быстро вышвыривала все подберёзовики.

А потом начинали считать белые. Отец всё время спорил, он хотел какую-то изрезанную половинку шляпки засчитать за целый гриб, а Саша ему не давала, потому что в прошлый раз он не посчитал у нее совсем крепкую ножку, шляпку от которой она нечаянно раздавила.

А потом смотрели, нет ли червей. Саша с удовольствием говорила: «Смотри, червивые какие, и зачем ты их только носил?» А отец: «Где червивые? Это не черви, это их коридоры, а червей тут нет, они переехали, не вздумай выкинуть».

Когда Саша собиралась идти вместе с ним по грибы, бабушка её отговаривала: «И на кой тебе это надо? Он же тебя утащит аж в Чертов угол, ты ж умаешься совсем, он ведь целый день по лесу шатается». «Собирайся, собирайся, — говорил отец, — нечего целый день баклуши бить».

 

В лесу их застал дождь. Небольшой, правда, но противный. Посидели под старой ёлкой, где было ужас сколько комаров, Сашка с ними боролась, а отец говорил, что их надо презирать, тогда они не кусают.

Потом ходили по мокрой траве, раздвигали мокрые ветки. Подосиновики попадались, подберёзовики. А когда Сашке попадался белый, она ставила корзинку, бросалась на гриб, как будто он убегал, и вопила: «Белый нашла!» И пока она его срезала, почти выкапывая из земли, чтоб ни один кусочек ножки не пропал, рядом появлялся отец и тихо срывал два, а то и три белых из той же семьи. Сашка злилась и говорила: ««Это мои грибы, я бы их без тебя нашла». Отец отвечал: «А ты ори больше». Сашка каждый раз давала себе зарок не кричать, но визг у нее вырывался раньше, чем она успевала вспомнить про это.

Сашкина корзина наполнилась быстро. От мокрой травы и ёлок штаны промокли и прилипали к коленкам. Холодно стало, неуютно, захотелось домой. Сашка стала ходить за отцом и ныть, чтоб скорей возвращались. Куда там. У него корзина была еще неполная, а если вспомнить про еловые ветки, которые были вместо второй корзины, то положение было безнадежное.

«Знаешь что, — говорит отец, — иди-ка ты сама, если, конечно, не боишься. А я в Чертов угол загляну, там должны быть чернушки».

Сашка стала думать, боится она или нет. Ей не было страшно, когда отец отходил от нее так далеко, что голос его почти не был слышен. Он потому и брал с собой только ее, что она никогда не кричала первая, не то что бабушка, которая аукала, стоило кому-нибудь исчезнуть из виду. Отец говорил: «С тётками нет хуже связываться, они как курицы, раскудахчутся на весь лес».

Дорогу Саша тоже знала хорошо. Но было там одно место... Когда подходишь к нему, то сразу чувствуешь: вот оно начинается. Становится все сырее, темнее, и дух от него мрачный накатывает, это от травы с белыми метёлками. И берёзы там все заплесневелые стоят. И кусты тощие красные, нигде таких больше нет. Тут-то и начинается темная сырая просека в Чертов угол.

Весь остальной лес будто специально для людей жил. Так и хотелось построить шалаш под любой ёлкой и жить себе. А это место уже было не свое. Похоже на то, когда в заброшенную церковь заходишь.

Сашка с отцом раз была в такой церкви. Отец собирал обломки деревянных завитушек.

Едва переступили порог, как обдало холодом и запахом сырых стен. А в уши полезла тишина, тишина... Пустая-пустая и такая давнишняя, как старая бочка. В церкви было темно, окна плотно заслоняли кусты с холодными, блестящими листьями. Сквозь дырки оконных решеток листья пролезали внутрь и еле заметно подрагивали, словно кто невидимый их трогал. По стенам бородой сползали корни берёз и уходили в расковырянный пол.

Отец вышел на самую середину, где с потолка свисал ржавый крюк. Он старался идти тихо, но все равно так противно шаркал на всю церковь. А Саша все стояла у входа в солнечной полоске. Она боялась сделать шаг, и ей было стыдно за это. Тут рядом был отец, а она все равно боялась. Но она чувствовала, что от каждого её движения что-то меняется, что-то происходит, как будто она кого-то задевает. И если она шагнёт, то этот кто-то тоже шагнёт вместе с ней, нет, не шагнёт, а просто что-то будет.

Стыдно, стыдно, Сашка быстро шагнула. И еще раз. Соступила с солнечной полоски. Теперь она целиком в церкви. Стало так холодно. Руки и ноги покрылись мурашками. Ей захотелось на улицу, в жару, в духоту, на свет. Все это вот тут, близко, повернуться — и три шага. Нет, надо отца позвать, одной нехорошо уйти.

«Пап!»

Ой! Совсем не её голос, такой большой. Везде-везде говорит: и в середине, и вверху, и у каждого окна. Сашка вдруг почувствовала, что на нее смотрят. Смотрят отовсюду: сверху, снизу, из каждого угла. Нет, нет, это же её голос только что говорил отовсюду, её и ничей больше. Сашка замолчала и старалась не дышать, ведь вместе с ней дышала вся церковь.

Вдруг где-то вверху прошелестели крылья. Сашка подняла глаза и увидела голову с белыми крыльями. Лицо смотрело вниз, на нее, она точно знала, что на нее. Это бледное лицо смотрело на нее так строго, точно она в чем-то провинилась. Строгое, чужое лицо. Сашка не выдержала и кинулась к выходу, а за ней — гром, рокот, треск, ужас.

Сашка выбежала и ослепла от солнца. Ноги дрожали, и она присела на кучу старого кирпича от взорванной колокольни. Куча от старости проросла ромашками и спрятала свое кирпичное горе так, что человек, который на нее смотрел, не мог не обрадоваться. Ромашки обняли Сашку со всех сторон. И было тихо-тихо. Только это совсем другая тишина, не как в церкви. Это была тишина на весь мир, она была огромна и ненарушима. Можно крикнуть, и голос сделается маленьким, тонюсеньким, как у комара, а тишина останется. Можно было жить и не думать, что всё от этого изменяется. Можно было сказать и не бояться, что твой голос возвратится к тебе огромным, и все услышат его и посмотрят на тебя. Как хорошо быть маленькой, почти как эти ромашки, даже голова скрывается в них. И всё понятно бывает, когда они касаются тебя.

Когда отец вышел с какой-то ржавой железкой, Сашка спросила: «А почему в церкви всегда страшно?» Отец ответил: «Потому что заброшенная».

«А мне и в не заброшенной страшно».

«Значит, ты трусиха».

«А тебе что, не страшно?»

«Нет».

«А чего же ты тогда на цыпочках ходил?»

Вот такое место ей предстояло пройти одной. А там ёлки такие черные, а трава эта белая как лес стоит, выше Сашки, и запахом своим всех смаривает. И она войдет в нее, и что тогда будет?

Да, но если ничего не будет, то она придет в деревню одна, девчонки сразу подбегут грибы смотреть, а она им скажет так, будто это обычное дело: «Вот, в Караулиху за грибами ходила». А потом войдет в дом, и бабушка будет охать, ахать и ругать отца, что он совсем из ума выжил, девку одну по лесу пускать. А потом отец будет оправдываться, оправдываться... Сашка будет делать вид, словно она и не понимает, о чем тут говорить: ну, пришла одна, подумаешь.

«А ты еще долго?»

«Часа три прохожу».

Ах, три, ну тогда пусть сам на себя пеняет. И она пошла.

Сначала по краю вырубки надо выйти на дорогу. Вырубка — это любимое грибное место. Даже хорошо, что она здесь одна, а то с отцом они всегда здесь бегают наперегонки: кто больше ёлок на опушке обежит, у того больше белых. А теперь — все её. Почти полный пакет насобирала.

Потом пошли березы с маленькими елками. Тут было светло, не страшно. Только бы чумного лося какого-нибудь не встретить. Сашка вдруг вспомнила, отец ей рассказывал, как-то раз в детстве за ним гонялся такой бешеный лось вокруг березовой рощи. А березы были большие, толстые, ни на одну не залезешь. Он совсем изнемог, споткнулся и упал. В ужасе схватил палку, о которую споткнулся, повернулся к лосю лицом и замахнулся на него. Лось вдруг остановился, постоял с минуту, повернулся и пошел прочь.

Чтобы не встретить лося, Сашка стала петь. Пусть лось заранее услышит ее и уйдет. Она пела: «Мы красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ...» А когда ей представлялся особо страшный Бешеный Лось, дыхание сбивалось и никак не получалось спеть, чтоб Буденный вел скорее в бой.

Вот она прошла поворот, дорога стала уже, темнее, подлезла под упавшую елку и — вот оно, это место. Земля стала совсем сырая и хваткая. Она охватывает сапог и держит, держит, и только после упорного сопротивления отпускает его и чавкает страшно. Трава стала совсем как железная, блестит жирными листьями. А вместо воздуха — дурман из белых метелок. И такая во всем неподвижность, что даже капли с листьев не падают. Это был не кусочек того леса, где Сашка только что собирала грибы, а чужое, заколдованное место Бешеного Лося. Сашка чувствовала, что он тут, ждет. И вдруг увидела его.

Он смотрел из-за облезшего куста. Она видела только его голову, все остальное терялось в траве. Но этого ей хватило, чтобы узнать его. У него был один черный рог, большой и ветвистый, две глубокие ноздри и один бешеный глаз, который следил за ней. Лось был неподвижен. Сашка поняла, что это он специально одеревенел, чтобы напасть на нее неожиданно.

Голос у нее пропал. Что-то сейчас должно произойти, что-то произойдет, не может все это застыть просто так. Сейчас он шагнет, и все это кончится, и она тоже кончится. Уши заложило, она слышала лишь стук своего сердца и чувствовала, как раздуваются ноздри у черной головы.

Бежать? Нет, нельзя. Это будет значить, что она признала, будто он тут хозяин, и подчинилась ему. Это значит, что он бросится за ней следом и будет гнать ее, пока она не упадет. Единственный выход — это сделать вид, что она видит в нем всего лишь простого лося, и пройти так, как всегда ходит человек по своему лесу. И тогда ему ничего не останется сделать, как уйти, потому что лоси всегда уходят от человека.

Быстрыми шагами, все время сдерживая себя, Саша пошла. Пошла по самому краю дороги, почти прижимаясь к черным елкам. Лось стоял как каменный, но глаз его все время смотрел на нее, и она не могла оторвать от него взгляда.

Как еще долго, долго идти! Голова стала скрываться за кустом, и почему-то лось не вышел, чтоб смотреть на нее дальше. Ага, значит, это он подчинился ей. Теперь он, наверное, уже не будет гнаться за ней, теперь он простой лось.

Вот, наконец-то, березы! У Сашки вырвался вздох. Не произошло! Но это еще ничего не значит, ведь он же здесь, за спиной, даже воздух еще тот же. Только земля другая. Теперь она подталкивает и помогает делать большие шаги. Скорее, скорее прочь от этого места.

 

Веди ж, Буденный, нас смелее в бой,

Пусть гром гремит, пускай пожар кругом...

 

Дорога стала твердая, в старых колеях попадались грибы. Но Саша их не собирала, она шла так быстро, как только возможно, чтобы думать, будто вовсе не бежит.

И вдруг дорога выпрямилась, и далеко-далеко показался просвет, сияющее окошко, выход из тоннеля. Она опять хотела побежать, но только подпрыгнула и так быстро стала приближаться к выходу, словно этот сияющий квадратик втягивал ее в себя.

Кончился! Кончился! Лес кончился! Вот теперь-то и вправду все! Перед ней было голубое поле. Овёс с нетронутой пыльцой. И в каждом листе лежал шарик света и подмигивал. Солнца в этот день не было, но свет ослепил Сашку. Он сочился отовсюду: из листьев овса, из серого неба, из березовых стволов, из мокрой дороги.

Сашка оглянулась назад. Оглянулась так быстро, что в глазах успело только отпечататься, — так чем глубже, тем темнее, темнее и совсем черно.

Она стояла в том самом «окошке». Шагнуть — и свет обхватит ее со всех сторон, и, наверное, она полетит. Но не торопилась, так хорошо было ожидать этого шага.

Она стояла под большими березами, а впереди было поле. Сашка чувствовала, какая она крохотная, и даже показалось, что ее вовсе нет, а есть только голубое поле и черный лес. И даже когда она вырастет, то все равно не станет больше, а поле и лес останутся такими же. И ее это почему-то обрадовало.

А за полем — ее деревня, издалека видна. Как выйдешь из леса — церковь белая. Ничего не видно еще, только церковь. Колокольни нет, а церковь стоит. Да и не белая она, облупленная вся. И креста на ней нет, и вообще... А как увидит кто маковку без креста: «Всё, — говорит, — уже дома, церковь-то — вот она». И Сашка подумала: «Всё, теперь дома. Вот ведь церковь-то». И даже захотелось подольше идти и идти. Теперь-то чего бояться, церковь-то — вот она.

 



 
Поиск
Великой Победе посвящается

Великой Победе посвящается


Группа "ДЕТСКИЙ САД"
Облако тегов


Powered by Dapmoed