Поддержать сайт "КАПИТОШКИН ДОМ"

рублей Яндекс.Деньгами
на счет 410011020001919  ( Современные авторы детям )
Главная / От 7 до 10 лет / Фантастика / Юлия ШИГАРОВА. Сказки

Юлия ШИГАРОВА. Сказки

Юлия Шигарова

Выпускница Литературного института им. А. М. Горького.

Семинар Р. С. Сефа, С. А. Иванова, А. П. Торопцева

 

Полли (сказка)

 

Она была одинока. Она так устала. Оттого, что вокруг вечно вились конфетти, оттого, что некуда было взглянуть, чтобы не наткнуться взглядом на блестящую оберточную бумагу. Казалось, кукла сейчас расплачется. Просто свет так странно падал из-за двери, тени так причудливо легли. Она была еще новая — с блестящими уложенными волосами, с ленточками на шляпке, — а ей уже совсем ничего не хотелось.

— Тебя будут звать Полли, — сказала девочка, надвигая кукле шляпку на лоб. Потом девочка вспомнила про пирожные и, нацепив красную мишуру себе на голову, убежала на кухню.

Кукла стояла на коробке с рваной оберточной бумагой, вокруг жужжали гирлянды на елке, большие тусклые шары дрожали от смеха людей за стеной. Девочка вернулась, облизывая пальцы в сахарной пудре, взяла куклу и положила рядом с собой на подушку.

— Ну вот еще, — проворчала кукла, отвернувшись к стенке и отодвинув со своего плеча руку девочки.

Кукла села на подушку и поджала ноги. Девочка уже заснула, ей снилось, что она прыгает через дома, а в окнах отражается блестящее солнце.

— Какие глупости, — думала кукла, пробираясь сквозь волосы девочки, по подушке, к столику с зеркальцем, стоявшим рядом с кроватью.

Кукла взглянула на себя устало и провела пальцем по своей зеркальной щеке — получилось, что ее отражение заплакало. Она распрямила один локон и отпустила его — как пружинку. Обернулась. Маленький стеклянный медведь смотрел на нее блестящими глазами.

— Ты кто? — спросила она.

— Я стеклянный медведь, — сказал медведь, и стеклянное эхо утонуло где-то в углу комнаты. — Если бы я был изо льда, я бы тоже был прозрачным, но мог бы растаять.

— Наверное, это опасно, — сказала кукла. — Если растаешь, то станешь водой, а как она потом замерзнет — никому не известно. А у меня фарфоровая голова, — добавила она, присев на край стола, — поэтому я никогда не плачу.

Кукла посмотрела на спящую девочку и спросила у медведя:

— А ты видишь сны?

— Иногда. Только это очень прозрачные сны, — сказал медведь, — поэтому их почти не видно.

— А мне один раз приснилось, что я девочка, — ответила кукла, отпуская блестящий локон пружинкой.

Девочка проснулась утром от солнечных лучей, пролезающих сквозь шторы на теплую кровать. На нее смотрела кукла, сидящая на столе. На шляпке у куклы не было мишуры.

— Полли, — строго сказала девочка, — признавайся, куда ты дела мишуру. Я тебе вчера так красиво завязала.

Кукла показала на подушку.

— А, вот она, — воскликнула девочка, снова нацепляя мишуру на шляпку.

— Ну, посмотри на себя в зеркало, — девочка поставила куклу лицом к зеркальцу. — Смотри, какая ты красивая. Так что нечего плакать.

— А я не плачу, — сказала кукла, и увидела вдруг нарисованную ночью зеркальную слезу на своей щеке.

 

Сны Элы (сказка)

 

Эла проснулась на траве, запах белых лилий, склонившихся прямо к ее волосам, упавшим на лоб, наполнял воздух, мокрый от утренней росы и тумана, блестевшего белыми пылинками воды на солнце. Проснулась от легкого холода. Река, лежавшая на траве рядом с Элой, гладила мелкие камешки гальки и ее пятки. Эла просыпалась каждую ночь в разных местах. Она ни от кого это не скрывала, — просто не говорила. Один раз рассказала папе, как гуляла по снежной пустыне со снежными деревьями и цветами, что была в одном своем легком платье с белой оборкой и ходила прямо по снежным сугробам — а ей совсем не было холодно. Там были животные, похожие на больших гладких кошек, они умели очень далеко прыгать, так, что казалось — долго-долго и легко летят над снегом, прежде чем снова опуститься; у них были глаза, будто сделанные из маленьких прозрачных кусочков ярко-голубого льда. Папа сказал, что это сон. Эла не расстроилась, но не поверила ему. Когда засыпаешь и снятся сны — перед глазами все кружится, путается, можно увидеть день, похожий на прошедший, или на день, который вполне мог бы быть, можно увидеть своих знакомых, родителей, или других людей, которых можно было бы встретить где угодно; все они говорят чепуху, и в общем не происходит ничего необычного.

Эла села на траву и убрала со лба прядь волос. Чуть прошуршав по воздуху крыльями, рядом, среди лилий опустилась на землю большая птица с темно-красным клювом и блестящими карими глазами. В глазах птицы отражалось солнце, или, может быть, они сияли сами. Почему-то она показалась Эле как будто «привычной», — Эла знала ее всю жизнь, и в том, что птица смотрит сейчас на нее одним глазом, словно улыбаясь и приветствуя ее, нет ничего необычного. Эла тоже пробует смотреть по сторонам как птицы, не поворачивая головы, так чтобы каждый глаз обозревал половину Мира, — и ей на миг кажется, что она видит реку у себя за спиной, уплывающую в горизонт, и розовое солнце, уже высоко взошедшее над водой. «Наверное, на два метра, — думает Эла и, забыв, что она птица, поворачивается назад, проверить. — Да, на два...» Птица перелетает Эле за спину и садится у самого края воды — лапами на мокрую гальку. Вдруг небо, блестящее как гладкие камни бирюзы на маминых сережках, бледнеет, отовсюду порывы ветра, все более резкие и холодные — до дрожи — несут серые облака. Словно с этими облаками по воздуху начинают носиться тихие печальные и пронзительные крики, сначала едва слышные, потом все более сильные. Эти крики словно нацелены в самую душу, от них становится так страшно и тоскливо, что Эле совсем не по себе. Белые лилии скрылись в бутоны и еле держатся на стеблях, солнца совсем не видно, река покрылась противной крупной серой сеткой водяных разводов, как будто она была наполнена не водой, а холодным свинцом. Птица поднялась вверх и, держась невысоко над землей, полетела к лесу за поляной, на которой проснулась Эла. Она летела так медленно, как будто порывы ветра мешали ей, нарочно мешали. Эла пошла по траве, с которой вмиг слетела вся роса, вслед за птицей, подняв воротник своего платья и придерживая его рукой; но ветер все равно забирался под него, обнимая своими холодными пальцами ее шею. Эла снова на миг «включила» свое птичье зрение, она не хотела терять из виду птицу, летящую впереди. Ей показалось, что позади нее, на другом берегу реки, далеко, почти на горизонте, быстро мелькнули тени. Они почему-то испугали ее, хотя она не могла разглядеть их. Но Эла точно знала, что это не их тревожные крики носятся по воздуху. Она вошла в лес. Ветер стал такой холодный, самые тонкие из деревьев так сильно раскачивались и бились верхушками друг о друга, что казалось удивительным, как они не срываются с земли. Волосы Элы метались в разные стороны и мешали ей смотреть, куда надо идти. Она старалась замечать впереди, как в ветвях мелькают крылья ее птицы, с трудом боровшейся с порывами ветра. Вдруг, словно пытаясь вырваться от кого-то со всей силой, птица взметнула в один миг ввысь, и сквозь деревья и метавшуюся вихрем по воздуху сорванную листву со всех сторон Элу окружили какие-то тени — огромные вытянутые фигуры. Это были тени, которые она недавно увидела на горизонте, далеко-далеко отсюда. Но хотя теперь они были совсем рядом, Эла все равно не могла разглядеть их — это были не фигуры, а просто тени — черные живые пятна воздуха. С жуткой быстротой они бесшумно подступали к ней, кружась так стремительно, что Эла не успела понять, какую долю мига видела их...

Она очнулась в темноте, на холодном песке, рядом, слева, была стена, — Эла дотронулась до нее, и от пальцев к спине пробежал озноб. Каменная стена. Были ли здесь другие стены, Эле не было видно. Она не хотела отходить от этой, чтобы не потеряться совсем... «Не потеряться», — повторила она про себя. Ей показалось, что с того момента, когда она проснулась на траве возле реки и увидела белые лилии на берегу, прошло очень много времени. Сейчас должна была быть ночь. Вокруг звучала невидимая тишина. Было сыро и холодно, Эла подумала, что этот сон совсем не для ее платья с белой оборкой. И вдруг испугалась, поняв, что никогда так долго не оставалась в своих снах, — она просто гуляла там, сколько хотела, смотрела на цветы, на солнце, ей было так хорошо... Но потом она возвращалась, снова просыпаясь каждое утро у себя на подушке, в комнате с обоями в узорах маленьких синих бабочек и летящих вверх птичек... Эла вспомнила про птицу с красным клювом, — она куда-то вела ее. Вряд ли птица хотела, чтобы Элу схватили тени.

Эла прислушалась. Тишина была полна глухих звуков — где-то падали по очереди тяжелые капли воды, где-то, далеко-далеко, словно шуршали тяжелые одежды и чуть слышные гулкие голоса, ползущее по стенам эхом. Эла встала и пошла по песку, стараясь держаться за холодную стену. Пальцы замерзали, а песок под ногами больно кололся, как маленькие осколки льда. Ничего не менялось очень долго, она даже стала думать, что эта стена бесконечна; звуки, похожие на падающие в песок капли воды, и эхо голосов куда-то пропали. Эла подумала, что может идти не в ту сторону, и от этой мысли ей совсем расхотелось идти. Но тут увидела, что пространство под ногами немного уходит вниз, образуя впереди просторную пещеру, более светлую, чем та, по которой Эла шла сюда. В прозрачном тускло-сияющем тумане, заполнявшем зал пещеры, безмолвно двигались в разные стороны серые тени, словно не видя друг друга. Те же тени, что схватили ее в лесу. И хотя Эла не могла сказать, что они схватили ее, но тем более не могла объяснить себе другими словами, что с ней произошло. Только теперь тени словно спали; на земле они казались черными, как ночь, а сейчас — почти прозрачными. Среди пещеры, не видимая ими, стояла Она. Она не была тенью. Она излучала ровное белое сияние, как глаза той птицы, на берегу, и никуда не двигалась. Она была похожа на солнце, полное света. Эла впервые в жизни поняла вдруг, что значит — увидеть ангела. У сияющей белой фигуры были тонкие очертания человеческого тела в легкой одежде и лицо с ясными карими глазами. Эла так устала, ей так хотелось спросить что-нибудь у этой Птицы, или Ангела... Но прежде чем подумать об этом, она прочла в Ее взгляде, что говорить нельзя. Нужно только смотреть, слушать и следовать за ней. Птица обернулась и поплыла куда-то среди теней. Элу вдруг стала беспокоить мысль о том, не могут ли они очнуться от своего забвения. Она испугалась этой мысли, стала оглядываться и присматриваться к ним, и в тот же миг, словно ее интерес, проявленный к ним, был так ощутим, что смог разбудить их ото сна, все тени разом обратили внимание на Элу. Они снова окружали ее, их контуры стали проясняться. Эла с ужасом видела в них знакомые лица, лица людей не из сна... Одно из лиц было похоже на ее папу — он был сердит тогда, казалось, он хочет хлопнуть в ладоши со всей силой так, чтобы от этого хлопка Эла совсем исчезла; он жутко разозлился на нее в тот день за то, что она уронила, потянув на себя, шторы с гардиной, и заставил ее простоять в углу, в холле, до вечера. Справа, совсем рядом, мелькнуло лицо взрослого мальчика, который однажды приезжал к гости к родителям из другого города с какой-то ее тетушкой, Эле было тогда только три года, а ему уже семь; его оставили сидеть с ней на весь день, а он запер ее в кладовой, страшно пищал из-под двери, как мышь, и говорил, что во всех кладовых по углам живут крысы и змеи. Жуткие, еле уловимые выражения лиц, словно нахлынувшие вдруг разом страшные сны, являвшиеся за всю жизнь, вспыхивали со всех сторон из тьмы, пугая Элу; и чем чаще она оборачивалась от одного к другому, чем сильнее всматривалась в них, тем больше они разрастались, принимая очертания диких гримас, каждая из которых была похожа на ее страх — на один из тех страхов, которые уже казались забытыми и которые не могли повториться снова. Птица еще мерцала где-то среди них, как ускользающее из памяти воспоминание, похожее на смутное ощущение потери чего-то очень важного.

«У них же не было лиц вначале! — думала Эла, почти падая от бессилия и ужаса, истощающего ее силы. — Откуда они могли взять все эти лица?.. Это невероятно. Почему они не тронули Птицу? Они как будто не видели Ее. Но Она так сияет! Птица недоступна им, она не боится...» Эла вспомнила спокойный теплый бесконечно светлый блеск Ее глаз. Вспомнила вдруг про то, как ей удалось дважды воспользоваться птичьим зрением. Она посмотрела вокруг себя — на все тускло сияющее пространство пещеры, заполненной тенями, и увидела их всех сразу, стараясь думать только о прекрасном ровном свете глаз Птицы. Тени слились в серый туман, словно утопая друг в друге, поблекли, стали слабыми, почти невидными, они уже не были способны напугать Элу... Прозрачная река плескала у самой травы на берегу блестящие камешки. Крупные капли росы лежали на лепестках белых лилий, солнце приятно грело волосы, в воздухе висел блестящий, не рассеявшийся еще туман и сладкий запах распускающихся цветов...

Мама пекла на кухне бисквитное печенье с сахарной пудрой. Эла открыла глаза. В раскрытое окно влетела ласточка и села на подоконник. Эла уже привыкла к этому — летом ласточки часто залетали к ней в окно, — они вили гнезда под балконами в доме. Ласточка смотрела на Элу одним глазом — спокойно, не моргая; Эла тоже смотрела на нее и думала о своей Птице. Больше всего на свете ей хотелось узнать сейчас, куда она звала ее, куда хотела отвести?.. Ласточка вспорхнула, вылетев из окна в небо. Эла подумала, что если все время помнить об Ангеле, о светлом и ясном сиянии ее глаз, если всегда смотреть на Тени, как она — птичьим взглядом, словно поднимаясь в воздух над ними, то можно понять, куда ведет тебя Ангел...

 
Облако тегов


Powered by Dapmoed