Поддержать сайт "КАПИТОШКИН ДОМ"

рублей Яндекс.Деньгами
на счет 410011020001919  ( Современные авторы детям )
Главная / От 10 до 12 лет / Реалистическое письмо / Марина ЕЛЬКИНА. Горб (рассказ)

Марина ЕЛЬКИНА. Горб (рассказ)

Марина ЕЛЬКИНА

Выпускница Литературного института им. А. М. Горького. Семинар Р. С. Сефа и С. А. Иванова.

Горб

Вылезать в окно — намного проще, чем выходить через дверь. Главное, без лишнего шума.

Дверной замок сломался давным-давно, и мать поставила огромный тяжелый засов, который ни Анька, ни тем более Марта открыть не могли. Разве что с помощью молотка. А колошматить молотком с утра пораньше — дело рискованное, соседи вряд ли обрадуются. В первую очередь проснется баба Дуня и начнет требовать те три рубля, которые Анька заняла у нее год назад.

Все-таки хорошо жить на первом этаже — распахнул окно, перемахнул через подоконник и иди куда хочешь.

Анька потихоньку открыла обе рамы, выглянула, поёжилась от утреннего осеннего ветра и сказала:

—Прыгай, Мартышка.

Марта ловко соскользнула с подоконника, и Анька подала ей ранец.

—Сколько уроков сегодня?

—Четыре, — вздохнула Марта, неуклюже натянула на плечи лямки ранца и пошагала в школу, по неискоренимой привычке низко нагнув голову.

Анька посмотрела ей вслед и принялась закрывать окно. Стёкла методически разбивали недоброжелатели, и на месте выбитого хрупкого куска воцарялась тонкая, но прочная фанерка. Целой осталась только форточка, через которую в комнату днем скудно сочился солнечный свет.

Анька аккуратно потянула на себя открывавшуюся наружу первую раму, но порыв ветра зло выдернул створку из рук и громко захлопал плохо прибитой фанеркой. Анька торопливо поймала непослушную раму и, уже не церемонясь, с шумом захлопнула ее. Церемониться больше не имело смысла — фанера о фанеру гремела едва ли тише, чем молоток по ржавому железному засову.

Ну, вот!

—Анка! — задребезжал визгливый старушечий голос. — Когда три рубля вернешь? Анка!

Анька притаилась.

—Чего кричишь, баба Дуня? — весело поинтересовалась другая соседка.

—Анка-зараза в прошлом годе три рубля заняла и вертать не хочет! — пожаловалась старуха.

—Зачем же ты ей занимала? — спросила соседка. — Не знаешь, что ли — Шушонкины никогда не отдают. Они же тронутые.

Анька хмыкнула. Мать — да, тронутая, на учете состоит. А их-то из-за чего тронутыми считают? Из-за того, что Вовка в тюрьме? Или, может, из-за того, что Марта второгодница? Или из-за нее, из-за Аньки? Ее же после третьего из школы в интернат для отсталых перевели за неуспеваемость, а она оттуда через месяц сбежала.

Ну и что? Она же не отсталая. И школу бросила вовсе не из-за двоек, а из-за горба.

К горбу, конечно, за пятнадцать лет можно было бы и привыкнуть, но почему-то не получалось, и она всякий раз кидалась в драку, когда кто-нибудь говорил: «Горбатая!» А говорили часто. То тихо, будто сочувственно, то громко и зло. Особенно невыносимо стало в школе. Мальчишки просто проходу не давали, да и девчонки нет-нет, но скажут. Даже учительница однажды в отчаянии выкрикнула: «Все мозги в горб ушли!» Это когда Анька пол-урока у доски мучилась. Ну, кто такое выдержит? Вот Анька и перестала на уроки ходить, а ее тут же — в интернат.

Мартышка — умница. Хоть и сидит во втором классе уже второй год и примеры тоже решать не умеет, а все равно не отчаивается, терпит.

Конечно, у нее нет горба. Но и вообще, она — не Анька. Тихая, молчаливая, смотрит вечно себе под ноги, ни с кем не ругается, ни с кем не дерется. Анька никогда не слышала, чтобы Марта на что-нибудь жаловалась. Она только иногда вздыхала и тихонько говорила: «А по телевизору мультики».

Телевизора у Шушонкиных не было никогда. Правда, девчонки приспособились смотреть соседский. С улицы. Через окно. Зимой — удобнее, потому что сугробы высокие. Заберешься — и смотри сколько влезет. Только звука нет — окна закрыты наглухо. Летом, наоборот, все слышно, но пока что-нибудь разглядишь — шею свернешь.

Впрочем, Анька и Марта радовались и тому, что шторы у соседей всегда открыты, и их никто не гонит. Соседи попались добродушные. В квартиру к себе, конечно, не звали, но и ничего не говорили, когда замечали за окном девчоночьи физиономии.

 

* * *

— Бабушка однажды корову купила. Думала, как назвать. Назвала Машкой. Мать у меня Машка, ну, и корову в честь нее назвали. Мать Машка. И корова Машка. А потом бабушка умерла. Нам в наследство огород оставила.

 

* * *

 

Никакого огорода в наследство Шушонкины не получали. А про корову — кто знает? О том, что бабка прокляла свою скандальную дочку Машку, в поселке знали все. И назвать корову дочкиным именем бабка могла. Назло.

Она и внуков не признавала:

—Это не дети. Это бандиты. А Вовка и вовсе вор!

Каждое лето в поселке повторялось одно и то же: как только вызревал первый урожай, к Шушонкиным почти ежедневно приходили возмущенные огородники. Воровал не один Вовка. Воровали все Шушонкины. Просто у Вовки получалось хуже. Однажды он умудрился стащить сразу шестьдесят кочанов капусты и потерял из них чуть ли не половину — мешок дырявый оказался. Наутро хозяин без труда нашел вора, схватил Вовку за ноги и опустил в колодец. Вовка потом этот огород за версту обходил.

Девчонки были поудачливее. Их ловили реже. Да и когда ловили, милицию не вызывали — все-таки девчонки. Жалели. Поорут, поскандалят, побьют стекла, да и оставят в покое.

Вообще-то и Вовка в тюрьме не из-за картошки оказался. Из-за чего-то посерьезнее. Анька даже толком не знала, из-за чего.

Мать своих ребят в обиду не давала. Кричала всегда громче жалобщиков, даже в драку лезла. Когда Вовку арестовали, ходила к участковому, ругалась, показывала свое инвалидное удостоверение, грозила пожаловаться Жириновскому и президенту. А потом пришла домой и сказала Аньке:

— Забрали — пусть теперь сами кормят. Мне одним ртом меньше.

 

* * *

 

— Ты, Толик, кто в милиции по званию? Сержант? Моя мамка тебя главнее. Жириновский ее полковником назначил.

 

* * *

 

Мать активно посещала все мероприятия ЛДПР. Кричала на митингах и даже распространяла бесплатную газету. Распространяла, правда, не потому, что была «полковником» — просто не могла пройти мимо огромных даровых пачек. Она с каждого митинга привозила кучу газет и раздавала газеты соседям — щедро, целыми стопками. Для просвещения. Соседи брали охотно — всегда пригодится титан растопить. А по поводу агитации и «полковника» посмеивались.

Полковником мать была дома. Не полковником — генералисимусом. Влетало всем подряд. И Вовке, и Аньке, и Марте. Мать даже отца била, когда он был еще жив.

Отца Анька помнила довольно смутно, но воспоминания свои берегла. Отец был тихим, спокойным и виновато-ласковым. Соседи говорили, что он тоже тронутый, но Анька об этом думать не хотела. Она часто вспоминала, как ходила с ним в лес по грибы. Он был страстный грибник. Приносил из леса по две корзины отборных белых. Однажды они с Анькой нашли целую поляну подберезовиков. Анька четко запомнила свою радость и серебристые тонкие ножки грибов.

Теперь она подберезовики тоже узнавала. Безошибочно. Зато другие грибы не помнила и признаваться в этом стеснялась. Всю жизнь в поселке прожила, лес кругом, а грибов не знает. Скажи кому — засмеют.

Один раз она так чуть Марту не погубила.

Мать не приезжала домой который день. Так бывало часто. Анька не знала, где она пропадает, не волновалась, но злилась. В такие дни они с Мартой оставались без денег и без еды.

На этот раз в доме было четыре картофелины и корка черного хлеба. На двоих мало. Анька посоображала и пошла за грибами. Два подберезовика и штук десять маленьких, оранжевых. Анька решила, что это лисички.

Когда сварила — показалось немного. Анька поделила: себе две картофелины и корку, а Марте оставила повкуснее. Она маленькая и ужасно худая.

Ночью Марту увезла «скорая», а наутро наконец-то появилась мамаша.

— Отравила ребенка! — заорала она, пуская в ход кулаки. — Отравила?

— Не травила я! В доме жрать нечего! Грибы ели!

— А что же ты-то не потравилась?

— Не знаю!

— Не знаешь? Подсунула Мартышке отраву! А сама съедобные съела!

— Всё!

— Ты куда?

— На канаву!

— Зачем?

— Утоплюся!

— Я тебе утоплюся! Стой, дура! Этот в тюрьме, эта в больнице! Утопленницы мне не хватает! Разгружай сумки! Там продукты!

 

* * *

 

— Когда вырасту, пойду работать, заберу к себе Мартышку. Мать ее бьет часто.

 

* * *

 

Мать била Аньку так же часто, как и Марту. Но Аньке всегда казалось, что Мартышке больнее.

Анька слышала, что и горбом своим обязана материнским побоям, что появился у нее этот горб только в три года. Анька себя до трех лет, конечно, не помнила, и ей не верилось, что когда-то спина была прямая.

Горб она ощущала каждую секунду, даже во сне. Только иногда ей снилось, что горба нет, но это бывало так редко.

Анька и горб были как два отдельных существа. Враждебных друг другу. Анька старалась его спрятать — поднимала повыше плечо и надевала просторную одежду. А горб все равно выпирал. Даже из-под футболки с надписью «ЛДПР», которую мать принесла с какого-то митинга и которая была на три размера больше.

Анька вообще не любила лето. Зимой легче спрятать горб под одеждой

Кто-то сказал Аньке, что врачи могут горб удалить. Только для этого нужно ложиться в больницу на два-три года. Анька сначала обрадовалась, а потом ей стали сниться кошмары, как врачи отпиливают горб. Пилой. Жужжащей и сверкающей. Как у соседа-милиционера Толика. Днем она думала, что, наверное, нужны деньги для того, чтобы горб удалили. И немалые. Денег не было, но надежда оставалась.

 

* * *

 

Нужно было встречать с электрички мать. Она снова исчезла на несколько дней, и продукты в доме катастрофически подходили к концу.

Анька подождала, пока баба Дуня захлопнет свое окно, и отыскала ветровку. Ветровка была маловата и слишком облегала горб, но на улице дул ветер и в футболке «ЛДПР» мерзнуть не хотелось.

Анька выпрыгнула в окно, поплотнее прикрыла за собой створки и пошла по узенькой тропинке к дороге.

— Анка! Когда отдашь три рубля?

Этого Анька не ожидала. Она метнулась от бабы Дуни, попала в какие-то колючки и снова выскочила на тропинку.

— Когда отдашь три рубля? — баба Дуня стояла, подбоченясь, и была настроена слишком воинственно.

— Мать отдаст, — отозвалась Анька, сердито снимая колючки с юбки.

— Врешь! Я у матери спрашивала — она сказала: Анка занимала, Анка пускай и отдает. Когда отдашь?

— Нескоро, — хмуро сообщила Анька. — Я в больницу ложусь.

— В какую больницу? — недоверчиво прищурилась баба Дуня.

— В Москву поеду. Горб выправлять будут.

Анька шевельнула плечом, и ветровка плотно обрисовала горб.

— Надолго?

— Надолго, — вздохнула Анька, уловив сочувствие. — На три года. Там мне книги дадут, учиться буду.

— Учиться — это хорошо. А кто ж тебя навещать-то будет?

— Марта.

— Скажи, чтобы ко мне зашла. Я тебе пирожочков передам.

— Спасибо, баб Дунь!

Анька шагала к станции вполне довольная собой. Здорово она выкрутилась! Конечно, обман через несколько дней откроется, и баба Дуня снова начнет требовать три рубля, но зато пока можно не прятаться.

Анька снова вспомнила о продуктах, и настроение испортилось. Если мать сейчас не приедет, то Марту кормить в обед нечем.

Может, заслать ее к бабе Дуне за пирожками? Мартышка не пойдет. Она бабу Дуню боится.

Или самой сходить, еще три рубля занять? Баба Дуня сегодня, пожалуй, даст.

Анька поморщилась. Лучше грибы. Она покосилась в сторону леса. Лучше грибы. Она будет брать только подберезовики. Чтобы не ошибиться. Чтобы наверняка. Только подберезовики.

Последнее обновление (23.12.11 09:12)

 
Поиск
Великой Победе посвящается

Великой Победе посвящается


Группа "ДЕТСКИЙ САД"
Облако тегов


Powered by Dapmoed