Поддержать сайт "КАПИТОШКИН ДОМ"

рублей Яндекс.Деньгами
на счет 410011020001919  ( Современные авторы детям )
Главная / Выпуск № 04(11) / БОНДАРЕВА Светлана / Светлана Бондарева. ФЕТКИНО ДЕТСТВО

Светлана Бондарева. ФЕТКИНО ДЕТСТВО

Светлана Бондарева

Посвящаю моему отцу

ФЕТКИНО ДЕТСТВО

 

 

Снег сыпет, сыпет. Ветер. Метель. И так – день, другой. Месяц за месяцем. И домик маленький заметает до крыши. И ты просыпаешься в темноте, а темно от снега, который до самой крыши. И только капелька света пробивается в окна. И ты чувствуешь себя маленьким медвежонком в берлоге. А, когда хочешь выйти из домика, то открываешь дверь, и на тебя сыпется груда снега, засыпая тебя с ног до головы. Мой папа самый умный! Ведь другие открывают дверь – и не открывают! То есть она просто не открывается потому, что мешает снег. Потому хорошо, когда дверь открывается ко мне. И ты, осыпанный снегом, выкарабкиваешься наверх, идешь важным господином по снегу, который такой плотный, что даже взрослые по нему ходят и не проваливаются. А еще ты важен, потому что ты выше домов и видишь все вокруг! Но не дома, а их крыши! И горка у тебя домашняя! Прямо – в сени!

А сегодня праздник в клубе – «Елка»! И горка прямо – в клуб! Раз – и ты на елке! Все дети рассказывают стишки, а тебе страшно – рот не открывается от страха. А мама тебе шепчет: «Мишка косолапый по лесу идет…» И знаешь ты этого «Мишку», но рот не открывается все равно. А у Нинки он открывается бойко: «Миска косолапый по лесу идет, Сыски собилает, песенку поет». И она получает свой приз – резинового медвежонка. А я не получаю ничего… Праздник идет к концу и Дед Мороз вручает тебе подарки – целую тряпочную сумку конфет и резинового зайца, но не за «Мишку», а просто… За то, что ты пришла.

Мама уходит на работу.   А я после «Елки» смотрю кино - сказку «Король-Олень». И эта шляпа у волшебницы – с вуалью до пола – просто сводит тебя с ума. И ты идешь домой и представляешь эту шляпу с вуалью до пола и себя под ней, а на лице белая, пушистая вуаль из снега… А ты все идешь, и идешь, и идешь…

И вдруг – натыкаешься лбом на чей-то живот, поднимаешь глаза и видишь – тетя Настя… Глаза тети Насти не понимают, почему я здесь? Ведь после ее двора заканчивается поселок! Потом идет поле и Лысая гора. Я смотрю по сторонам и даже крыш из-за метели не вижу.

 

А на следующее утро ярко светит солнце. Я встаю и прямиком иду к тете Розе – она библиотекарь. Скатываюсь в библиотеку и говорю тете Розе, что хочу у нее взять книжки. Она спрашивает меня:

- Как тебя зовут?

- Фета!

- А сколько, Фета, тебе лет?

Я ей показываю четыре пальца. Тогда она меня  спрашивает:

- А ты умеешь читать?

Я отвечаю: «Не-а…» Тогда тетя Роза отправляет меня к маме, чтобы она научила меня читать. Я выкарабкиваюсь из библиотеки, прохожу несколько шагов, сажусь на попу и скатываюсь на почту, потому что моя мама начальник на ней. Захожу и смотрю, как мама перебирает письма и не обращает на меня внимания, грустно прошу рубль и выкарабкиваюсь из почты. И скатываюсь в магазин. Покупаю шоколадную «Аленку» и хрущу. Люблю хрустеть «Аленкой» на морозе… И не на морозе тоже. Солнце ярко светит, я кружусь, на мне шляпа до пола, которая сводит с ума! Потом появлялась мамина шапка, потом лицо, потом плечи – и вся она подходила ко мне наверх, брала меня за шоколадно-коричневую руку, и мы шли с ней на обед между крышами домов, и блестящий снег резал нам глаза.

Дома – в берлоге мама открывала огромный чугунок, набитый набухшей, уже сварившейся и как-то особенно пахнущей пшеницей, и уходила с ней в сарай – кормить свиней. Приходила обратно и огорченно рассказывала, что хрюшка, кроме пшеницы вареной, ест совсем невареных, а наоборот, даже совсем живых, своих же поросят – я ничего в этом не понимаю и слезы сами катятся по моим щекам… Потом мы обедаем вкусным, красным борщом и ложимся спать под пластинку, которую мама  называла «Аида». Маме очень хорошо лежалось со мной под «Аиду», а мне с ней.

А потом я просыпалась, не было уже ни «Аиды», ни мамы. Тогда я ставила пластинку, которую мама называла «Штраус», навязывала на талию все мамины платки и танцевала, задирая высоко ноги, держала пальчиками копчики платков, мотала ими, приоткрывая, то одну, то другую ногу, а потом задирала сзади, открывая попу. Хлоп! Ой, что-то хлопнуло по моей попе… Поворачиваюсь и вижу папу. Мой папа самый умный, самый добрый, но самый строгий. Когда я так танцую, он хлопает меня по попе. А еще он очень веселый. Он берет гармошку, и что-то веселое наяривает на ней, и каждый раз просит меня петь. Я пою: «Ля-ля-ля…» А он возмущенно: «Почему без слов?!» А я всегда не знаю, что петь…

Еще папа очень грустный. Смотрит на озеро, на камни и на Лысую гору и говорит: «Как же я хочу в Россию…» И вспоминает, как он был маленький, жил в России и там была война. А он не ходил ни в клуб, ни в гости, ни за шоколадом «Аленка», потому что босиком зимой он мог добежать только до соседа Лешки, поэтому у него болят ноги до сих пор. «Аленку» он тоже не ел и даже красный борщ не ел, а ел суп из крапивы – и все. И так всю войну…

А мама рассказывала, что им давали кожу от хрюшек, чтобы они делали себе тапки, а они ее ели. И тоже потом ходили босиком. И еще она очень далеко, дальше, чем наш клуб, а вообще – в соседнюю деревню ходила в школу. Один раз возвращалась домой. Было уже темно. И в темноте заблестело два кружка. Пришла домой и своей маме рассказала про блестящие кружки. А ее мама сказала: «Дура, это был волк. Больше не пойдешь в школу!» Но мама моя все равно пошла. Потому что упрямая была. Она еще и работала и училась. Работала она свинопасом. Свиньи разбегались в разные стороны, а она за ними бегала. Не знала, как их собрать. Они плыли через речку, и она за ними прыгала в воду.

Мою маму выгнали из России, когда ей было два года. Пришли люди, назвали дедушку и бабушку кулаками, а маму мою взяли за ногу, и швырнули через забор, и она полетела. Я думаю, это очень страшно лететь через забор, когда тебе всего два года. Когда мама мне это рассказывала, я посмотрела на свои кулачки. И не понимала, что в кулаках моего деда этим дядькам не понравилось. Мне нравились мои кулачки, когда я в них что-то держу – ничего не упадет.

 

 

Вечером папа с мамой уходили в кино. А мы с братом слушали по радио сказку про трех поросят Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф. Под эту сказку я и засыпала. А солнце заходило за Лысую гору, которую папа не любил. Я не понимала – почему папа не любил ее? Ведь эта гора была волшебная – половина была на самом деле лысая, другая половина вся в соснах, в деревьях. А куда заходило солнце – там были дремучие леса и всякие чудовища в этих дремучих лесах. И ходить за эту гору было нельзя. Опасно. Хотя я все равно хотела туда пойти.

 

 

А потом было лето. Сладко пахло травой. Бежишь по ней, а кузнечики – от  тебя. Потом затаишься – хвать и он у тебя в руке. А потом в стеклянной банке. Сверху крышка с дырочками. И уже он так высоко не прыгнет… Со стрекозами и бабочками сложнее. Их голыми руками не возьмешь. Нужен сачок, а у меня его нет. Я очень люблю кузнечиков, стрекоз, бабочек, цыплят и маму с папой. Когда папа приходит с работы, я его крепко-прекрепко обнимаю за шею. Он даже мне говорит: «Какая сильная… Раз-да-вишь меня». Я всех, кого люблю, крепко обнимаю. Беру цыплят на ручки и крепко-крепко обнимаю. А они не понимают, и не выдерживают моей любви…Мама меня за это бьет по рукам и ставит в угол, а я все равно их люблю.

Смотрю, что-то Ванька рядом копошится. Приносит из сарая солому. Еще приносит. И получается горочка. Потом уходит домой. Возвращается. Смотрит на меня хитрыми глазами. Берет за руку и усаживает меня на эту горочку. Я сижу на соломе, смотрю на него, ничего не понимая. Он вытаскивает из кармана спички, чиркает и подносит к соломе. Теперь я все понимаю – резко подскакиваю, бегу и думаю: «Волосы у меня желтые, но я все-таки не солома…»

Побежала к Сашке. Сашка сидел на зеленой травке и думал. Я спросила его – чего он задумался.

- Не мешай мне, я зиму вспоминаю. Как же зимой хорошо – в снежки можно поиграть. Снежную бабу можно слепить. На саночках покататься с горки.

Я начала спорить, что летом лучше. Сашка не соглашался и предложил мне в зиму поиграть.

- Давай! А как мы будем играть?..

- Неси зимнюю одежду. Придешь – я уже в шубе буду!

Пошла домой, нашла только шапку и вернулась обратно к Сашке. Прибежала, а он уже в шубе стоит.

Я развязала шапку и сняла ее.

- Саш, а мне жарко..

- Вот ты всегда так!

Сашка достал медведя надел на него мою шапку, потом на Машину куклу. Потом сбросил шубу, и мы пошли на речку. Стали брызгаться водой. Нам было весело  и без снежков – в них мы зимой поиграем!

Мама пришла на обед, принесла много денег, чтобы потом разнести их пенсионерам. Я подумала, что пока мама обедает и отдыхает после обеда, я успею поиграть с этими денежками в магазин. Взяла деньги и пошла к Нинке. У Нинки было много ребят во дворе. Я обрадовалась – вот  это будет настоящий магазин. Мы быстро приготовили много пирожных, сделали большой торт, украсили его, и как только закончился весь песок, мы торжественно открыли магазин. И начали очень бойко продавать, шелестя настоящими денежками. Сашка хотел купить торт. Я взяла большую картонку для торта, положила на нее торт, повернулась, чтобы отдать его Сашке, и наткнулась глазами на толстые ноги на шпильках. «Ух, ты! Какие шпильки шикарные!» - подумала я. Подняла глаза и увидела тетю Маню с красными губами, которая стояла так странно, как будто собиралась танцевать – руки у нее были на талии. Но она не собиралась танцевать. А стояла, как вкопанная, несколько минут глядя на нас внимательно, а потом спросила: «Чьи деньги?» Я честно ответила: «Мои…» Она собрала все деньги, взяла меня за песочную руку и  повела домой. Дома я увидела, отдохнувшую маму, мама увидела чужие деньги…

Я понимаю, что не права – играть в магазин без разрешения мамы с чужими деньгами нельзя. Мама уходит, а я остаюсь со слезами один на один. Через мутные глаза от слез, я вижу небольшую горку прозрачных занавесок. Мама их сняла с окон, чтобы постирать. О! Здорово! Я понимаю, что могу исправить свое плачевное положение тем, что помогу маме постирать их. Выхожу на кухню и вижу тазик с бельем. Мой папа тракторист! Он много работает так, что все время приходит весь черный: и лицо, и одежда. Так вот мама – молодец! Она замочила папину одежду в тазике. Чтобы папа утром одевал чистую, а вечером приходил в грязной. Как же она и он тоже будут рады за меня и за себя, что у них такая помощница – я! Я беру порошок, подсыпаю в тазик с папиной одеждой, подливаю воды, иду в комнату, беру горку занавесок, несу на кухню и опускаю эту горку в таз. Макаю занавески, чтобы они были все мокрые. Мою руки. Гордая ставлю пластинку «Аве Мария», беру платок, обматываюсь так, что только треугольник моей мордашки виден в зеркале. И думаю, как много горя пережила из-за «чужих денег». А теперь, сделав замачивание – искупила все! И слезы сами текут по моим щекам…

Наступила осень. Ванька пошел в школу. Мама смотрела, что нужно нам купить к зиме. Перебирая вещи, она спросила:

- Свет, ты не видела шапку свою зимнюю?

Я ничего не ответила и побежала к Сашке. Вот растяпа – летом зимнюю шапку потеряла. Сашка копался в игрушках, нехотя мне ответил:

- Что пристала, нет у меня твоей шапки!

Я вернулась домой. Маме ничего не сказала. А на следующий день, играя у речки, увидела мокрую шапку. Она плавала в воде, ближе к берегу, но вытаскивать я ее не стала…Дома взяла новогоднего зайца, прижала к груди и вышла на улицу. Мы долго гуляли. Заяц смотрел на все вокруг грустными глазами. Подошли к школе. Уже темнело. В школе включили свет. Я посмотрела на окна. Ванька сидел на третьей парте рядом с окном, внимательно слушал учительницу. Потом зашли к маме на работу, она собиралась домой.

- Мам…

- Что?

- А шапка моя утонула…

 

 

Тетя Соня прислала телеграмму. Умерла моя бабушка. Я ее ни разу не видела – только на фотографии. И мне ее совсем не жалко, потому что я не знаю о чем жалеть. Папа уезжает на похороны, возвращается и решает наконец-то насовсем вернуться в Россию, туда, где жила бабушка. Мы берем несколько чемоданов, стиральную машинку и садимся в автобус. Качаясь в автобусе, я смотрю на стиральную машинку и думаю: «Что же мы будем стирать в России?» Потом мы долго едем на поезде и приезжаем в Москву. В Москве – красиво. Много цветов. Вот маленькие василечки. Вот белые лилии. А это гвоздики. А розы такие благородные, что можно уколоться. А тети цветочницы в Москве очень добрые – дают мне цветочки. Ух, ты ж! У меня уже целый букет – вот это да!.. Цветов-то у меня много, а вот где же мама, папа и Ванька?.. Слезы закрывают мне все на свете,  и букет становится непонятно-смешанного цвета. И тут появляется мама! Тоже со слезами, но без букета…Берет радостная меня за руку и мы заходим в метро.

В метро так красиво – мужик с пистолетом стоит. И все трогают его за пистолет – он даже начал блестеть. Я тоже подержалась. После пистолета мы вышли на Красную площадь. Какая же она красивая! И дедушка Ленин посреди. Мы отошли в сторонку от дедушки Ленина и сели потихонечку на ступеньки маленькие. Папа вытащил из сумки колбасу с хлебом, разломил и дал всем по кусочку. Вкусная колбаса. Вареная называется. Только сейчас поняла, что кушать хочу. Слышу, что-то капнуло. Поворачиваюсь, а это птичка на плечо папе. Потом смотрю перед самим моим носом, сапоги стоят – такие черные, блестящие. Ух, ты ж, как начищены! Поднимаю глаза. Милиционер! Тут он начинает говорить: «Здесь сидеть, и есть, не положено, тут людей убивали, товарищ-гражданин» Обращается он, значит, к папе моему. Ну, мы культурно встаем и идем обратно к дядьке с начищенным пистолетом. Садимся в вагон, едем на вокзал.

Приезжаем к тете Соне в Буй. От станции она живет далеко. Вот мы с Ванькой наперегонки побежали, чтобы быстрей было. Бегу по проселочной дороге, вокруг золотые поля. Ветер нежно пробегает по ним волной. Вдалеке лес, какой-то нежный, мягкий – непривычный для моих глаз. А березки – просто чудо! Стройные и тонкие. Белые-белые! Теперь я папу понимаю. Вот почему он тосковал! Ведь у нас березки какие-то неровные, а сосны вообще, умудряются расти на камнях, из камней. Как им тяжело! Бедным…

А вот и Ванька, кажется, уже нагоняет меня. Мы с хохотом врываемся в избу к тете Соне. Она останавливает наш бег и хохот словами: «А! Цыгане приехали…» Вечером она нас кормит супом странным, который без цвета и вкуса. Я его почти не ем – противно.

На следующий день папа грустный собирается уезжать. Тетя Соня разобрала избушку бабушкину по бревнам и продала в соседнюю деревню. Он, наверное, не  захочет возвращаться в Казахстан… Я его понимаю – тут такие березки…Мы сначала чуть-чуть отъехали от тети Сони. Оказались от Москвы недалеко. Стояло жаркое лето, а казалось что осень. Деревья были все желтые и коричневые. Вокруг деревьев стоял дым. Дышать было нечем. Все говорили: «Такая жара, что даже торф горит…» Маме с папой видно этот горелый торф надоел, и мы поехали. В Астрахань!

А там была страшная болезнь – холерой называется. Так из-за этой самой болезни нас туда не пускали. Укольчики такие вставали, что так долго попа болела – сидеть невозможно на ней. И после этого только впустили в эту самую Астрахань… Там тоже была жара страшная – на полу спали, но торф не горел. А была замечательная речка – Волга называется. Большу-у-ущая!

Больше всего с мамой на ракете любила кататься по этой самой Волге! Весной она разливалась. Потом обратно сливалась. Но в некоторых местах оставались большие лужи. В этих лужах оставались большие рыбки. И до чего мы любили ловить руками в этих лужах этих рыбок. Как-то раз ловим  мы рыбок. Ловим-ловим. Ловим-ловим. Вдруг, кто-то как схватит меня за палец! Больно – жуть! Вытаскиваю руку из воды, а она не отцепляется! Начинаю трясти, а она – как прилипла. Ору от боли. Мальчишки с трудом ее от моего пальца отцепили. Оказалась щукой. Ну, у щуки известные зубы. Чуть палец не откусила, гадкая! После этого случая, руками рыбу во всяких лужах не ловлю и ловить не собираюсь! Хожу с папой и с удочкой на Волгу.

Как-то раз мы подошли к плакучей иве. Она опускала ветки к нам, как маленькие тоненькие ручки, так жалостливо, как будто говорила: «Вот я все плачу и плачу – целую реку наплакала» Даже мешала нам ловить рыбу. Своими ветками цеплялась за леску.

Папа достал из банки червячка, нацепил на крючок и бросил подальше в воду. Начался лов. Папа одну за другой бросал рыбу на берег, снимал с крючка, потом укладывал в ведро, а я стояла в ожидании чуда. Потом, вдруг удочка зашевелилась, да так неожиданно, я даже закричала:

- Папа, папа, дергается!

- Ты что кричишь – всю рыбу распугаешь…Тащи ее, - шепотом сказал папа.

Я выдернула удочку из воды, но на крючке не было ни червяка, ни рыбы. Папа улыбнулся:

- Обманула тебя, ну давай, насаживай червяка на крючок – следующая будет твоя!

Ведро наполнялось. Рыбы, как дурочки сами цеплялись к папиному крючку. А мой, как будто не замечали. Но вдруг, на мой попалась такая огромная рыбеха. Я начала тащить, аж, удочка прогибалась. Тащу, тащу изо всех сил.

- Сразу видно - крупная, - сказал папа.

Папа оставил свою удочку, стал мне помогать. Дернули вместе. Ни с места. Еще раз. Бух! И на землю упала какая-то коряга. С горя я заплакала.

- Ничего не плач, Светик, ты обязательно поймаешь самую большую рыбу, - папа погладил меня по голове, и я тут же перестала плакать. Представила, как мы с папой несем мою огромную рыбу домой, а она та-а-акая страшно тяжелая. Даже сил не хватает ее тащить!

 

 

Я полюбила ловить рыбок, а Ванька лягушек.

- Ну, во-первых, - говорил он, - эта зелень склизкая мешает мне ночью спокойно спать, будит своим кваканьем, а во-вторых, у них противные рожи.

- Но они живые и жить хотят. Пользу приносят – комаров глотают, да, да, мне папа говорил!

- Комаров лопают, и довольные потом квакают, а я тоже жить хочу, и спокойно спать ночью. А ты мелюзга вали отсюда, пока мы и тебя за тоненькие твои ножки не прицепили.

Я грустная уходила домой, смотрела, как ласточка свила гнездо у нашего крыльца под крышей, и кормила своих желторотиков ненасытных, часто, очень часто к ним прилетая. Они заглатывали червячка и опять пищали, открывая свой желтый клювик.

Мальчишки привязывали веревку к тонким лапкам лягушек и тащили их с такой силой по земле, что они даже квакать уже не могли, только голова прыгала по кочкам и пескам.

Ванька с пацанами допоздна ловил своих лягушек, приходил домой, падал на кровать – не хотел от усталости мыться, а на утро не мог подняться в школу.

Мама сначала его трясла за плечо, потом поливала холодной водой из чайника, а потом угрожающе приносила из сеней полено березовое. После чего он подскакивал и начинал вопить:

- Сами ходите за тридевять земель в школу, а я посмотрю на вас!

Мама молча выталкивала его за дверь, дверь закрывала. А Ванька, посидев на крыльце немного, отправлялся в свою дальнюю школу.

Летом мы объедались арбузами. Сосед у нас был такой хороший. Приедет с работы на грузовике. На бахче, между прочим, работал. Привезет целый грузовик арбузов. И нам половину отсыплет. Ну, и конечно, срежешь с арбуза крышку, возьмешь ложку и так доковыряешь до дна. Вкусно – пальчики оближешь! И вот так сидим с Олежкой и крышки у арбузов вскрываем. Вечером всех по разочку обыграешь в шашки: «Вот какая я большая – лучше всех играю!» И спать.

 

Мама собиралась завтра рано утром куда-то далеко за помидорами. Помидоры очень смешно назывались – «Дамские пальчики». Мама не хотела меня брать с собой, потому что уезжала рано-рано утром, когда я еще сплю. Я ее упросила. И мы поехали. Солнышко только начинало выходить из-за речки. От этого речка казалась красной, как будто горела. Обратно мы вернулись только к обеду с целой кучей ящиков, в которых лежали «Дамские пальчики». Вкуснотища. Сладкие. Через пять минут к нам прибежала соседка. Взяла ящик и ушла с ним к себе домой. Мы с мамой переглянулись. Еще через пять минут она вернулась и поставила на стол баночку с чем-то черным. Ушла. Мама подошла к столу и сказала на черное: «Икра…» К вечеру  наш стол был заставлен банками и не банками, черными не черными. А вот от «Дамских пальчиков» остался только один ящик. Пришел папа, увидел эту картину и сказал: «У них так принято…» Мама возмутилась: «Ну, хоть что-нибудь бы сказали бы…» Папа улыбнулся: «А что тут говорить и так все ясно».

Телевизора у нас не было. И мы вечером ходили к Олежке. У Олежки была радость - приехал папа. И он был узбек. В тот вечер я заигралась. Потом вспомнила: «Ох, ты! Кино…» И побежала. Тихонько зашла в дом. Комната была полна народу. Потому что у многих не было телевизора. Осторожно прислонилась к косяку, стараясь не дышать, решила смотреть прямо в дверях. Смотрю фильм, но как-то мне не смотрится. Потому что чувствую, что кто-то вместо телевизора смотрит на меня. Начинаю искать глазами и вижу, что узбек через трюмо смотрит на меня как-то странно. Как будто протыкает своим взглядом насквозь. Я от этого застеснялась и превратилась в ежика, у которого не видно мордочки. Потом обратно превратилась в себя – узбек смотрел еще пристальней и добавил неприятную улыбку. Я опустила глаза и смотрела в пол, как каменная. На полу фильм я не могла увидеть. И я решила  пойти домой…

 

 

В окно пробивался лучик солнце и падал мне на лицо. Мои глаза от этого и проснулись. Мама налила мне какао, рядом положила бутерброд с икрой. Повернулась к плите. Я тихонько черные крошки соскоблила кошке и быстро затолкала весь кусок в рот. Мама повернулась. Ужасно  удивилась моим щекам. После завтрака, я как всегда побежала к своему Олежке. Олежка был на два года младше меня, но с ним было уютно, как в теплой неколючей кофте. Постучала в дверь. Открыла. В сенях стоял Олежкин папаша. Я спросила: «Олежка дома?»

- Нет…- ответил он, сладко улыбаясь, вытащил из кармана конфету и протянул ее мне.

- Тогда я попозже зайду…- сказала я и взялась одной рукой за ручку двери, а другой за конфету.

- Нет, не уходи, подожди его в комнате, он сейчас придет…- и, как вчера вечером через трюмо, проткнул меня взглядом.

- А тетя Настя дома? – вдруг спросила я, засунула конфету в   рот и проглотила. И, не услышав ответа, оказалась на улице. Я бежала домой, а перед глазами стояла противная улыбка Олежкиного папы.

На обед пришел мой папа. Я быстро поела и легла спать. Днем я никогда не сплю. Но сегодня почему-то захотелось от страха…Заснуть я не могла. Папа с мамой обедали и о чем-то говорили. Расслышать было очень трудно. Но я все равно услышала.

- Он какой-то странный…- начал папа.

- А ты слышала, за что он сидел?

- Нет. За что?

- Не знаю. Тщательно скрывают…

- Не понимаю я ее. Зачем ей такой…- грустно сказала мама. Мне не спалось. Я закрутилась – они замолчали.

К Олежке я больше не ходила – приходил он ко мне. Через месяц Олежка прибежал утром весь в слезах: «Папа опять уехал…Ночью с дяденьками-милицинерами…»

 

 

Я, как и мама, начала работать рано. Устроили меня только не к свиньям, а к курам. С тетей Надей и со своим зеленым ведерком я ходила на ферму каждый вечер кормить кур. После работы со мной расплачивались яйцами, и я гордо несла свой заработок в зеленом ведерке домой. Как-то раз кормлю, как всегда, своих любимых курочек. Набираю зеленым ведерком зерно и высыпаю тонкими струйками из него в кормушки. Они клюют, радуются мне, а я им. Набираю и высыпаю, набираю и высыпаю. Набир… И вдруг, вижу в своем ведре вместо зерна – огромную толстую крысу! Забыв о курах, о зерне, о ведре, бегу прямиком домой. Так быстро, как будто эта крыса гонится за мной! Забегаю в дом. Падаю на кровать и укрываюсь одеялом с головой. От страха даже руки у меня заледенели. Грею их, а потом в щелочку смотрю кто в комнате. Но вокруг никого нет…А под одеялом становится душно, и я высунулась с головой, потом и вся вылезла. Пришли папа с мамой, а потом и тетя Надя с полным ведерком яиц и с улыбкой поставила его на стол. Папа с мамой переглянулись, а я опустила голову…

- Ну, что Светик, будешь тете Наде помогать? - ласково спрашивает папа. Я киваю головой. На следующий день иду на птичник, но больше в короб с зерном не лезу – тетя Надя сама мне ведро насыпает, а я смело кормлю своих любимых курочек!

 

 

Зимой завелся у меня кавалер. С порога он кричал: «Наташка пигошки печет. Кагаж любит пигожки!» Звали его Караж. Старичок сухонький и странный… Не знаю почему, но я сразу же сматывала удочки, когда он приходил. Но выйти я не могла. Никогда не находила валенок. Но, как только Караж уходил, воображая, что побывал у тещи на блинах, я выходила на улицу, спокойно найдя свои валенки на том же месте, где они и стояли. Такая любовь меня утомила. Сиди и смотри, как он улыбается и хрумкает пироги. Один раз я не выдержала и устроила ему…Догадалась куда исчезают мои валенки. Закричала на него: «Верни валенки! А-то сейчас  - как дам!»  И топнула ногой. Он со спокойной улыбочкой, засунув руку между поленьями и достав два, но не полена, а валенка, протянул их мне. Невозмутимый его вид  меня настолько возмутил! Что я быстро обула валенки и побежала на улицу, хрустя свеженьким снегом.

Но все равно было, очень жаль расставаться, даже с ним, когда мы уезжали из Астрахани. Готова была подставить попу для укола еще раз, лишь бы остаться там. Но мама там часто болела, а Ваньке далеко было ходить в школу. И мы поехали…

 

 

Автобус поднялся на горку. И мы увидели в окно весь город, как на ладони. Темир-тау состоял из домов, озера и труб. Труб было больше всего. Я стала их считать. Они были такие разные. Огромные и малюсенькие. А дым из них самый разноцветный. Из некоторых выпрыгивал огонь. Потом обратно запрыгивал. Красота  была необычайная. Папа устроился на завод с этими трубами, а мама в специальную службу, где говорили: «Как много в городе дыма, и какой он цветной. И что же с этим делать?..» Она наблюдала за облаками, показывая на барашков на небе, говорила: «Похолодает…» Она с детства любила наблюдать за барашками на небе, поэтому и сейчас за ними наблюдает. И, когда ветер поворачивал на нас, дул вместе с ветром разноцветный дым: и оранжевый, и серый. Прыг – и ты в оранжевом, прыг – и ты в сером. А жили, мы в этом городе на улице Советской… Она выходила к рынку, на котором корейцы торговали семечками. Один старый кореец торговал краской для одежды, и на руках у него была морская свинка, которая торговала желаниями. Загадаешь желание, а она – на тебе бумажку с ответом. И все зубами-зубами. Мама рассказывала про корейцев страшные вещи, мол, едят собак. До этого я любила кошек. Но как узнала – жалко мне стало собак, и стала я их любить больше всего на свете. Через дорогу от рынка был парк - с яблонями и с немецким театром. Весной он был весь белый, и начинали работать карусели. Больше всего любила лошадок со слониками и комнату смеха – со слезами оттуда выходила. А слоники и лошадки стоили всего пять копеек, поэтому такую радость родители мне позволяли два раза. И тетеньки на каруселях были очень добрые и бесплатно разрешали еще раз покататься, и ехала я на оленях – удовольствие аж, до самого Северного полюса, и еще раз – на верблюдах аж до самой Сахары.

Карусели, белые яблони, весна сводили меня с ума, и я забывала, что мне завтра в школу. Вспоминала в девять вечера. Садилась за уроки, зевая, наспех их делала. Мои наспех приготовленные уроки и продолжительная зевота утомили папу. В один «прекрасный» день он стоял в дверях с ремнем. Он сказал все, что хотел сказать, но ремнем не воспользовался – обошелся ладонью. «Сделал дело – гуляй смело»! – заявил он мне… Но было все равно больно и обидно. И поучительно. После этого вечера я гуляла еще дольше. Приходила из школы, делала уроки, а потом гуляла до упада. Приходила в десять и падала – прямо в постель.

 

 

Сегодня Харитон в школу принес толстую книгу – А.С. Пушкин. Избранное называется. Харя – это мой сосед по парте. Сидели на уроке, все читали, читали. Ну, конечно, он был гордый, что из толстой читает. Потом также гордо положил обратно в портфель. Мы вышли с Наташкой из школы. Идем – болтаем. Вдруг–  что-то по моей голове как треснет. Я думала – моя голова отвалится. Нет! Она не отвалилась и даже повернулась. Это оказался Харитон со своим толстым портфелем. Ну, на следующий день, кроме нас с Харей, были в школе еще и наши мамы. Мама Хари бледнела за него и краснела и не ожидала, ведь он у нее был почти отличник. Моя мама хотела как-то все решить наилучшим образом, а я за одной партой с таким противным не хотела сидеть и больше не сидела!

Закончен учебный год. И я еду к бабушке в деревню, обливая автобус всем тем, чем мама меня накормила. Не переношу плохие дороги и запах бензина. Но, что поделаешь – очень люблю бабушку и деревню. И Валерку…Он живет в одном поселке с моей бабушкой. Приезжаю, и он ведет меня в сад по тропинке, выложенной красными кирпичами. Проводит меня мимо роз и, глядя на мои тоскливо смотрящие на розы глаза, вещает: «Мама будет ругать». Подводит к незабудкам, рвет по одной и с улыбкой протягивает их мне. Мне незабудки тоже нравятся, а потом розы очень колючие… Проводит через сад  в домик к кроликам. Мы кормим их травкой и выходим. Но тут начинается ливень и мы, как испуганные кролики, стоим под навесом и боимся выйти. И только вытягиваем ладони – ловим дождь. Долго смотрим, друг другу в глаза и Валеркин губы касаются моей щеки. Щека начинает гореть и другая тоже.

К вечеру мальчишки скатывают со всей деревни старые шины разных размеров и выстраивают из них высокую башню. Это военный штаб. Я – санитарка. Мальчишки перестреляли друг друга, но не на смерть. Я могу еще им помочь – перевязываю раны. Весь штаб и около него – теперь госпиталь. Все лежат на траве вповалку, устали и хотят спать. Но на траве к ночи становится холодно, можно застудить раны, я предлагаю разойтись по домам. Нехотя поднимаются мальчишки, и молча расползаются по домам.

Пока мы умывались после боя, бабушка доила корову, потом, улыбаясь своим беззубым ртом, заходила в дом с полным ведром парного молока. Через марлю процеживала молоко, наливала нам в бокалы. Я фукала на молоко, говорила, что оно воняет коровой. Бабушка смеялась:

- Привыкли к синему жидкому молоку в бутылках - настоящего не хотят.

- Почему не хотим, наливай еще бокальчик, - выпивал все молоко залпом, и просил снова мой братец.

- Ну, ты готов выпить, хоть ведро, особенно, когда есть клубника. Завтра приезжает тетя Валя с Леной, и мы все вместе пойдем в лес по ягоду, согласны?

- Да, - кричали мы от радости.

Мы с Ванькой любили лес, горы, бродить по ним и проглатывать ягоды горстями, запивая их родниковой водичкой.

Двоюродная сестренка Лена приехала со своей мамой и бабой Катей. Мы обнялись с Ленкой, так как не виделись целый год. Тихонько, пока взрослые разговаривали, зашли в комнату дедушки. Комната у деда особенная. Солнечная, чистая – идеальный порядок, кроме него и бабушки в нее никто не входил. Чистые, связанные бабушкой половички, белые накрахмаленные занавески на окнах, письменный стол, за которым дед читал газеты и писал письма, таинственный шифоньер, который открывать нельзя было ни в коем случае. И железная кровать с круглыми шариками на спинках и белыми занавесочками, а на этой кровати царство больших и маленьких подушек. Вот ради этих самых подушечек, и железной сетки на кровати,  мы всегда с Леной тайно входили в  дедушкину комнату.  Через минуту прыгаем на ней, толкаемся попами, бросаемся подушками, счастье и радость от встречи переполняет нас. Вдруг шкаф заскрипел, и дверца сама открылась - выглянули дедушкина ордена. Мы с Леной замираем в воздухе… Переглядываемся. Потом падаем со страха на кровать. Вот чудеса! Ордена поблескивают в глубине шкафа, а мы сползаем с кровати, поправляем покрывало, подушки и на цыпочках уходим, не оглядываясь.

Вечером пришел дедушка с работы, от него пахнет деревом и стружкой. Он ставит посреди комнаты белую сосновую табуретку – подарок для гостей.

Рано утром мы собираемся очень долго, бабушка начинает злиться:

- Ягодники! Так мы с вами в лес к обеду придем, когда люди уже варенье наварят!

Наконец-то мы приходим в лес. Я с трудом собрала баночку, а потом села под дерево передохнуть, задумалась, засмотрелась на всю эту красоту, легкий ветерок, птички щебечут, и не заметила, как банка моя опустела. Надо снова собирать, а собирать уже не хочется, становиться жарко к обеду и все потихоньку подтягиваются к бабушке, чтобы вместе вернуться домой. А мне стыдно на глаза ей показываться, ведь я получается  - ни одной ягодки не собрала…

Вечером весело – мы сидим за большим столом все вместе и перебираем ягоды. Бабушка собрала больше всех – целую корзину. Она важно, как генерал варит варенье, а нам дает попробовать пенку вкусную превкусную.

Ближе к ночи мне становиться не по себе. После приезда бабы Кати я стала бояться. Нас с Леной бабушка положила вместе, а напротив спала баба Катя. У нее были черные густые брови, черные, но с сединой волосы и над губой черные усы лохматились. Днем я их не замечала, а ночью сразу же о них вспоминала, проснувшись от ее душераздирающего храпа. Громким шепотом на ухо Лене, которая преспокойно спала,  я говорила:

- Лена, проснись, я бою-ю-юсь.

Лена  сквозь сон спрашивала:

- Что?

- Бабу Катю…она храпит!

- Ну и что, пусть храпит себе, а ты спи…- умиротворенно отвечала она, поворачивалась на другой бок и засыпала. А я до утра не спала - видела жуткие усы, которые в темноте от храпа начинали шевелиться! «Вот, если бы рядом был папа, он сидел со мной и не давал мне бояться!» - думала я, засыпая на рассвете.

Мой друг Валерка на следующее лето уехал. Взволнованная его отъездом, и, чтобы хоть как-то ему запомниться, я накрасила губы тети Валиной красной помадой и вышла на улицу. Родители складывали вещи в грузовик, а Валерка стоял рядом с узлом в руках и грустно смотрел на меня. Я смотрела издалека – не подходила к нему. Боялась, что он увидит мои слезы и помаду на губах и все поймет. Сестра Ленка не удержалась, подбежала и стала меня дразнить: «Дурочка, дурочка – губы накрасила» Я стала ее догонять и тумасить. Она побежала к родникам в лес – я за ней, чтоб было не повадно старших дразнить. А когда мы вернулись – они уже уехали. Больше я Валерку никогда не видела…

В конце августа приезжала мама и забирала нас домой. Готовились к школе: покупали тетрадки, учебники, карандаши, ручки и школьную коричневую форму.  А 31 августа я шла на линейку в накрахмаленном белом фартуке и с белыми бантиками на голове. На минутку, задерживаясь у забора нашей соседки,  ждала маму. Тетя Маша, увидев меня в окно, выходила из дома и срезала свои огромные бордовые георгины. Снизу заворачивала букет в газетку и подавала мне. Мама подходила ко мне, поблагодарив тетю Машу, мы торжественно шли в школу!

 

 

Ванька рисовал хорошо, с утра до вечера, на всех кусочках, бумагах, промокашках, тетрадках, где только не заблагорассудится. Рисовал он - «Ну, погоди!». Я тоже любила этот мультик и с восторгом смотрела, как он выводит морду волка. Так рисовать я не могла… Но как-то раз пришла вечером домой и такое увидела! Ему заблагорассудилось порисовать на моем новом красном лакированном ранце! Такого я пережить не могла. Второй излюбленной его темой был Чингачгук Большой Змей. И этот змей был у меня на другой стороне ранца. Я горько рыдала. Позор! Как я приду в школу? Все осмеют!

В слезах и страшном предчувствии завтрашнего дня – я уснула. Среди ночи я проснулась. Слезы не помогли. Жидкости все равно было много, хоть отбавляй. Я пошла отбавлять. После этого меня почему-то занесло в прихожую, вместо постели. В прихожей была дверь в летнюю кухню. Туда я и отправилась. Там была маленькая печка, зимой этой печкой мама не пользовалась, на ней лежала сушенная тети Мотина вобла из Астрахани, накрытая бархатной старой тужуркой. Я легла на плиту и укрылась тужуркой. Было все равно холодно. Я укрыла ноги и руки, свернувшись в комочек. Но почему-то все равно мерзла. И вобла впивалась в бока. Я сбросила воблу на пол. Без рыбы было, еще холодней. Тогда я подумала, что странное желание согреться на плите - на ней не согреюсь, как бы не накрывалась. Потому что нет мамы. Я отправилась обратно в постель к маме. Легла под ее крыло и уснула.

Мне снился сон, как будто перед моим носом звонит будильник. И я в шоке – вижу, что жутко опаздываю в школу. Начинаю громко кричать на маму с папой: «Почему вы меня не разбудили?!» От этого крика просыпается вся семья. И судорожно собирает меня в школу. Мама заплетает левую косичку, папа правую. Ванька толкает мне в рот бутерброд, который я, с трудом прожевывая, бегу в школу. На всю улицу слышится крик: «Света-а-а!» Я думаю: «Ох, и развелось этих Свет, как кур нерезаных…» И прибавляю скорости. Подбегаю к школе - она темная. Ничего, не понимая, дергаю дверь – она не открывается. Дергаю еще сильнее. Порыв ветра сбивает меня с ног. Я мордой падаю в снег. И тут я понимаю, что я натворила. Вяло плетусь домой. Дома все умирают со смеху. И надо мной и над собой. Вспоминают все в подробностях и валятся со смеху.

Я кричу:

- Света, Света, а она не слышит!

- А я думаю – сколько Свет развелось. Даже противно. Ну, почему я – не Вика и не Бабочкина?

Потом иду по второму кругу в школу. Мальчишки в полном восторге окружают меня и любуются живописью моего брата.

Сидела я одна, когда в класс к нам пришел Королевич. Я подумала: «Вот его ко мне и посадят». Лариса Алексеевна сказала: «Вот его я к тебе и посажу». И стали мы сидеть, и уроки вместе учить, и домой вместе ходить. То к нему пойдем, то ко мне. И стал он два портфеля носить. А я ни одного! Вокруг школы шли огромные трубы, и в одном месте из них валил пар. А зимой в этом месте вырастал ледовый трон. На этот трон садился мой Королевич, а мальчишки, как только видели меня, кричали: «Королева идет!» Потом я подходила к нему – очень стеснялась такого названия. Королевич сползал с трона, брал у меня портфель, и мы шли домой под крики мальчишек.

 

Телевизор мы купили. Мама смотрела свою любимую  «Аиду», а я – балет. Я бредила... Крутилась вокруг телевизора и делала свои па. Мама приходила в восторг: «Какая у тебя выразительная мордашка, когда ты танцуешь!» Движений она старалась не замечать. Я сама восторгалась своим неизгладимым ощущением. Когда балет заканчивался – любовь к нему не заканчивалась. Я садилась и лепила из пластилина балерину. Ваяние на этом не заканчивалось. Балерина не может жить на свете одна, и я лепила ей офицера. Немного насытив свой творческий голод – я переходила к каше. После моего насыщения мама приходила в бешенство. Пластилин был повсюду. И мама заставляла меня мыть полы и отдирать этот прилипчивый пластилин…

По вечерам мама читала нам с Ванькой сказки. Брала в руки красивую с картинками книгу, и начинала:

Жил старик со своею старухой

У самого синего моря;

Они жили в ветхой землянке

Ровно тридцать лет и три года…

После двух-трех строк я засыпала. Мне снился измученный своей старухой старик и добрая, мудрая, золотая рыбка. Огромное гусиное перо, чернильница и сказочник за старинным столом.

Утром  мама жаловалась на мое равнодушие к книгам и решила записать меня в библиотеку, чтобы как-то  изменить мое сонное состояние. В библиотеку я очень любила ходить. Высокие овальные на верху окна, просторные залы и очень милая библиотекарь. Она не могла на меня нарадоваться:

- Молодец, какая, так быстро читаешь.

Я набирала целую кипу книг о Ленине, ни одной не прочитав, во время сдавала, ни на один день не задерживала.  И после библиотеки заходила в ДК  посмотреть кино или к Наташе, она жила поблизости. Как-то раз задержалась у нее, она извинилась, нужно было собираться в балетную школу.

- Балетную?

- Да, - ответила Наташа, - в балетную.

-  Балет? Это как в телевизоре?

- По телевизору взрослые танцуют, а у нас все маленькие.

- Тогда я тоже хочу  - возьмите меня с собой!

Тут вмешалась в разговор мама Наташина:

- Мы тебя не можем взять с собой, нужны балетки, купальник и белая юбочка для занятий. Скажи маме, если она разрешит и купит тебе все необходимое, тогда придешь.

Мама, видя мою любовь к балету у нашего телевизора, купила все необходимое, и мы отправились в просторный зал с зеркалами и длиной предлинной перекладиной.

Учительница просила сделать ногами первую позицию, как можно больше вывернуть носочки, но они у меня заворачивались обратно. Руки становились деревянными, когда нужно было их вытянуть и округлить. Все девочки делали движения мягко, а я одна была, как Буратино деревянная. Через месяц нас пустили в концертный зал. Самые лучшие должны были танцевать на Новый год снежинок. В перерыве все стали прыгать со сцены вниз, и я прыгнула и так ушибла ногу, что домой меня на руках нес папа. Целый месяц лежала дома, а когда прошла нога, решила, что в балетной школе ничего у меня не получается,  так как мне хотелось все время танцевать по-своему… А маме сказала:

- У меня на ножках пальчики болят…

Но когда в школу пришли из музыкальной, позвали учиться играть на пианино, мама не выдержала  и сказала:

- А теперь будут на ручках пальчики болеть!

И не пустила.

Я записалась в детский хор и с удовольствием там пела:

Голубой вагон бежит-качается,
Скорый поезд набирает ход.
Ну, зачем же этот день кончается?
Пусть бы он тянулся целый год!

Эта была моя любимая песня, напоминала все переезды нашей семьи с одного места на другое. Я так любила путешествовать!

 

 

Тетя Маша зимними вечерами в своем чистом и уютном домике сидела под лампой и вязала. Мне очень нравилось бывать у нее в гостях, и я попросила ее научить меня вязанию. Изнаночные и лицевые легко у меня получались, даже мама удивлялась, она не умела вязать.

Потом вернулся ее сын из тюрьмы, и мама старалась меня больше не пускать к ним. Когда приехала на каникулы моя сестра Валя из института, Григорий увидел меня на улице, сказал:

- Зайди к нам, тебя моя мать зовет.

Я зашла, но тети Маши не было дома.

- Зачем ты меня обманул? – сказала я и собралась уходить.

- Да, погоди, я тебя не обманул…она вышла, поди сюда, - он позвал меня в дальнюю комнату.

Заходить в нее я не стала, только заглянула посмотреть, что он там делает.

Гриша взял из вазочки пластмассовую розу, попрыскал на нее своим дорогим одеколоном «Шипр» и протянул ее мне. Розочка мне нравилась, одеколон вонял противно, но я ему ничего не сказала, чтобы не обидеть. Гриша был взрослый, но руки у него тряслись, как у маленького, когда он протянул мне розу, говоря и сладко таинственно улыбаясь:

- Передай  Валюшке от меня с любовью…

Я выручила Гришу, а дома на меня обрушилась сестра с криками - зачем взяла у него розу!

Вскоре Григорий с горя уехал на заработки на Север, в надежде дарит среди зимы живые розы.

 

 

Темир-тау со своим дымом разноцветным надоел моим, и мы решили отправиться дальше. На юг. Мама, собирая вещи, рассказывала – как весной сорок первого вся гора была покрыта красными, как кровь маками, а в сорок пятом эта же гора почему-то была покрыта красными тюльпанами. А еще был год, когда полгоры были покрыты желтыми тюльпанами, а другая половина – красными. Я слушала, раскрыв рот. Я обожала цветы. Часто, подолгу я смотрела на цветочниц, после чего они не выдерживали моего пристального внимания и давали мне цветы. А тут – не надо ни на кого смотреть, просто гуляешь по горам и собираешь. Я загорелась: «Едем!»

Мы приехали под Алма-ату как раз весной, когда начинали цвести тюльпаны в горах. Рядом с нашим домом не было школы. Мама нас с братом определила в интернат. Воспитательница в интернате внимательно рассмотрела меня и, когда мама ушла, она спросила: «А зачем вы сюда приехали?..» Я гордо ответила: «За тюльпанами!» И вошла в комнату. Девочки сидели на кроватях и круглыми глазами смотрели на меня. И тихо загудели:

- Какая беленькая…Ты из Прибалтики?

- Нет, я из Караганды…из Темир-тау - грустно ответила я. Договорились до того, что они попросили меня показать, что я делала в балетной школе. Я решила не показывать, что делала в балетной школе. Это будет очень скучно, а вот… И, я начала. Что-то мямлила, напевая себе под нос. Думаю, что такой мелодии еще не было. Она сама из меня лилась. Танец так меня захватил, что я забыла про девочек и все танцевала, и танцевала. Мне казалось, что я кого-то люблю и с ним прощаюсь…На месте прощания девочки засмеялись. Меня это ничуть не смутило – только напомнило, что кроме моего любимого, с которым я прощаюсь, есть еще и девочки, которые смотрят на меня. Я опустила голову и стала отплывать от моего любимого…

- Не обижайся, не обижайся! - наперебой закричали они. Я закончила танец. Поклонилась. Села на стул и сказала:

- А я и не обижаюсь.

- Мы подумали, что ты опустила голову…и обиделась…

- Нет! Это по танцу так надо, – заявила я.

Девочки потом меня очень любили, опекали и уж очень белой считали… Да. В Алма-ате солнце яркое и они в апреле были уже все смуглые. Только меня солнце не брало.

Потом мама забрала нас из интерната. Папе дали часть дома в питомнике. Ходить в школу было далековато, но зато летом мы не чувствовали жары. Питомник утопал в зелени. Тополя, как свечи окружали его и огромный сад с пасекой. Огород мама поливала маленькими арыками и тыквы огромные вырастали, а картошка с мою голову.

В другой половине дома по соседству с нами жила семья казахов и у них было 14 детей. Наши ровесники Мурат и Сауле, прибегали к нам во двор, когда моя мама пекла пирожки с мясом.

- Хрюшка, хрюшка? – спрашивали они.

- Не-а, - отвечали мы, угощая их ароматными пирожками.

Саулешке особенно нравились мамины пирожки, и она важно говорила:

- Сразу видно не хрюшка, из хрюшек таких не бывает. А мы с Ванькой секрета не раскрывали, потому что знали, что мусульмане свинину не едят, даже дети.

Их мама тетя Альфия во дворе пекла в большой круглой печке лепешки, прямо на стенки их бросала, а потом доставала красивые запеченные. Ребята нас угощали баурсаками. Тетя Альфия стояла у большого казана с шумовкой, вылавливала кипящие в масле, пышные, уже поджаристые баурсаки. А потом высыпала их на огромное блюдо с красивым орнаментом. В большие праздники они резали барашка и делали из него бишпормак. Жили мы дружно.

Тетя Альфия была очень добрая и жалостливая женщина. Когда дядя Нургали, отец семейства уходил на работу, а ей нужно было приготовить суп из курицы, она приходила в смущение. Сначала всей семьей они бегали по двору за курицей, чтобы ее поймать. Как только вылавливали курицу, дети держала ее за лапы и крылья, а тетя Альфия брала нож, закрыв глаза, долго пилила им по куриной шее…Мы смотрели с мамой на всю эту картину в окно – мне было жалко тетю Альфию, а маме курицу. Она выходила к ним во двор с топором и одним махом расправлялась с жертвой.

С другой стороны от нас жила бабка Анна. К ней ночь-полночь приезжали на машине скорой помощи и привозили детей, как говорили в питомнике - «лечить». Рядом с бабкой Анной жили калмыки, они пили чай с молоком и вместо сахара солили его. Во дворе у них стоял огромный верблюд. А за калмыками стоял дом племянницы бабки Анны - Любки. Любка жила с братом и отцом при живой матери. С ней никто не дружил, считали ее дурочкой, которая ударилась об пенек, когда бежала. Она возмущалась: «Свет, на меня наговаривают все. С турникета я упала, когда мы с Виталькой раскачивались. А они об пенек, об пенек!» Я молчала и представляла бегущую Любку,  на ходу, врезавшуюся в пенек. Таких высоких пеньков в питомнике я не видела. На самом деле Любка была добрая и несчастная. Росла без матери, все по дому делала, как взрослая. Что бы ей полегче жилось, я прибегала к ней с утра пораньше и помогала. Мыли полы, посуду, а дома у меня самой был беспорядок. Но главное для меня – помочь подруге.

Отец лишил ее маму материнства, она поселилась в Алма-ате, изредка приезжала в питомник к детям. Красивая, добрая женщина, я ее пару раз видела. Бычихин, только так называли все отца Любки, говорил в семье только на казахском. Я убегала, как только он приходил. Пили они чай только из пиал и садились по-казахски на пол за низенький круглый столик. Дружил он только с казахами, поговаривали, что они ему помогли через суд жену лишить материнства, так как она на казахском не хотела разговаривать. Что было, на самом деле я не знала, Любка о матери не смела, заговаривать, хотя мы были страшными болтушками. Она даже рассказывала как «лечит» детей ее тетя Аня и когда-нибудь научит ее. Таким «врачам», как она нельзя умирать, пока не передашь все мастерство кому-нибудь, у кого есть талант.

Мама моя не верила в таланты бабки Анны и смеялась над людьми, которые к ней приезжали. «Медицинские институты закончили, а верят дремучей старухе, которая даже в школе не доучилась!» - возмущалась мама. «Это обыкновенное колдовство – не больше!» И я маме верила, она у меня все знала!

За Любкиным огородом начиналась пасека. И богатый, красивый дом пасечника виднелся среди белой и желтой акации.

Весной, когда яблони и акации цвели я ходила посмотреть на пчел, как они перелетают с цветка на цветок, собирая пыльцу. Было страшновато идти по дорожке мимо ульев, но мне нравилось. Я мечтала, когда вырасту, обязательно стану пчеловодом.

На Рождество мы с Любкой бежали по хрустящему снегу с красными, румяными от мороза щечками, к этому дому колядовать. Кричали у крыльца громко, во все горло, чтобы нас услышали в доме:

Воробушек летит,
Хвостиком вертит,
А вы, люди, знайте,
Столы застилайте,
Гостей принимайте,
Рождество встречайте!

Память у меня была хорошая, колядки быстро выучила, но когда хозяйка выносила мед в сотах и прозрачные, точно медовые яблочки, я очень стеснялась, так как в городе мы с девчонками так не ходили. Видя мое смущение, жена пасечника приглашала нас в дом и усаживала пить чай.

Летом я, страсть как любила ходить по лесу, по горам и читать стихи про то, что вижу. Иногда душа моя не выдерживала – начинала петь эти стихи. Но я прекрасно понимала, что не хватает мне…Чтобы петь по-настоящему – нужен микрофон. Я долго мучилась, пока не увидела папину электробритву. Она было у него не в порядке. Каких-то там «ножей не хватало». Я подумала: «Ну, что она у него будет лежать без толку!» Взяла ножницы и быстренько отрезала вилку, а бритва со шнуром прекрасно выглядела микрофоном. И так заливалась я соловьем целое лето. Наступила осень. Папа про бритву не вспоминал. Но осенью в лесу не столь приятно петь, даже с таким чудесным микрофоном. Я положила микрофон на место. А вот зимой папа заглянул в футляр. Что потом было, я не знаю. Через мгновение, я уже сидела одетая в сугробе за углом дома. Я готова была, поглубже зарыться в сугроб, но чем глубже я зарывалась – становилось холодней. Грустно я вылезла из сугроба, тоскливо зашла домой: «Будь, что будет!»- отчаянно подумала я. Замерзнуть около собственного дома – была не самая лучшая участь. Папа слегка хлопнул под зад, а мама с братом хохотали. И тут я поняла: «Взрослеешь ты, мать. Уже шкоды твои, даже не возмущают их, а только смешат»

Той же зимой я совершила подвиг. Сидела одна дома. Что-то так меня затянула ботаника. Чего не было ни до, ни после того вечера. Сижу чего-то так внимательно рассматриваю лук. И так его расщепила и эдак. Йод на него капнула, как на биологии нам показывали. А он все лук, как лук. Но, как только капнула йодом на лук, чувству – пахнет. Но совсем не йодом и не луком, а чем-то особенным. Стала внюхиваться. Ничего не пойму, но пахнет дымом. И все тут! Повернулась и вижу, как дым во всю валит и прямо ко мне в комнату. Выскакиваю на кухню. И что же?   За печкой, где мама держит дрова для того, чтобы просохли. Вот эти же самые дрова и горят! Я открываю флягу с водой, а там на дне. Со дна все выливаю – не помогает. Беру ведро – бегу  на колонку. Прибегаю обратно, выливаю за печь. Не помогает. Пламя еще сильней. Я бегу еще раз и еще раз пока пожар не затушила. Приходят вечером родители, хвалят меня за то, что не растерялась – пожар потушила. А я думаю: «Взрослая я уже, если такие пожары тушу!..»

Потом случилась еще одна неприятность. Брат разбил большое зеркало. Папа пришел с работы, долго ругался, потом взял самый большой кусок, вырезал из него ровный. Получилось маленькое зеркало – брился,  глядя в него каждое утро. С тех пор не люблю, когда бьются зеркала и стараюсь в осколки не смотреть. Может быть, это было просто суеверие…

 

 

На следующее лето папа устроился на бахчу. И привозил сразу несколько арбузов. Находишься по жаре, а домой придешь, тебя ждут дыни и арбузы. И вот как-то раз, когда пришла домой и увидела, что почти все арбузы схрумкали – в ярости я схватила последний. В жадности я не могла себя обвинить, просто такая несправедливость сильно меня возмутила. Долго думала – куда спрятать? Решила – в сено! Через несколько дней папа кормил корову, взял охапку сена и понес корове, а там оказался арбуз, про который я совсем забыла. Он принес домой, разрезал. О, чудо! Вкуснее арбуза я никогда не ела. Он был такой алый, сочный и душистый. Папа торжественно разрезал его за ужином. Мы ели его вместе и было нам очень весело.

Мама определила меня в пришкольный лагерь. Мы с девочками играли в классики. Днем в Алма-ате в июне страшная жара. А во дворе лагеря - огромный карагач. Он был огромный, как дуб. Вот под ним мы и пристроились. Он спасал нас от жары и обмороков, к которым я была склонна. Мальчишки ползали, как пауки по нему. Обожали. Вдруг – один паук превратился в обезьяну и повис над нашими классиками. Девочки кокетливо опрыгивали его. Отшучивались, когда видели его ноги  перед  своим носом. Тут подошла моя очередь. Я допрыгиваю до него и предлагаю подобру-поздорову превратиться опять в паука. Ему это неинтересно! Тогда я предупредительно дергаю его за ножки. Он держится крепко. Тогда я крепко дергаю его за сухие его ножки… Тут он толкает меня своими ножками в грудь. Тогда я хватаю его за самое сухое место в ножках и дергаю очень-очень крепко! Он, как бутерброд с маслом, падает маслом на землю. Потом  поворачивается. Я вижу вместо его лица что-то круглое и красное. И глаза. И они говорят: «Убью!!!» Разъяренный он бросается на меня. Я белугой реву, призывая суд справедливости. Суд бежит в виде нашей воспитательницы. И девочки хором показывают на него. Воспитательница берет это круглое, красное за ухо и с этим уходит. А меня девочки ведут в столовую и там успокаивают виноградным соком.

Вечером иду домой и с отвращением вспоминаю виноградный сок, и круглое, красное лицо Леньки. Но тут ко мне выбежала Валька и радостная потащила меня к себе.

- Вот! – сказала она и показала на целую кучу щенков. Они сосали Жульку. Жулька лежала довольная. Со мной произошло что-то необыкновенное, как будто все исчезло. Жульки нет, целой кучи щенков нет, Вальки нет, а лежит только один щенок и весь светится. Вдруг – я говорю Вальке:

- Вот этот – мой будет.

- Да, потом какого хочешь, выберешь.

- Нет, – говорю я. – Вот этот – мой будет!

- Какая-то ты странная сегодня…

Когда щенок подрос, мы взяли его к себе и назвали  Жучкой. Жучка росла, но оставалась маленькой. Нравилась она мне за элегантность – на черном фоне белая бабочка. Больше всего она не любила лошадей, которые скакали мимо нашего дома. Она возмущенно цеплялась им за щиколотки, как будто прилипнув к ним. Так прилипшей шкуркой изгибалась по всем оврагам. Пока лошадки не оказывались подальше от нашего дома. Какая же она была смелая! Но к верблюдам она относилась снисходительно. Лаяла на них только в крайнем случае - когда мы садились на них, спокойно лежащих на траве и жующих жвачку, верблюды не выдерживали такой наглости, вставали и начинали на нас, сидящих на них, плеваться самой отвратительной зеленой мерзостью. У кого были кофты, те закрывались. Остальные – зеленые сидели на верблюдах, улыбались белыми зубами. Только тогда Жучка начинала возмущаться. Все она понимала. Но такого хамского отношения – нет! Как можно плеваться в лицо детям, которые просто хотят покататься! Она начинала звонка лаять на огромных верблюдов.

 

 

Хлопьями падал пушистый снег. Ковром ложился на землю. Вот под этим ковром вечером зашли папа и желтый щенок. Шерсть была у него пушистая и такая же желтая, как у верблюдов. Маленький, но такой огромный щенок – размером с Жучку.  И лапы такие толстые! Я сразу же заключила, что будет как теленок. Он был веселый, солнечный. Все о нем только и говорили. А моя Жучка оказалась в тени. Я несколько минут повозилась с ним и вернулась к Жучке. Я была ей предана, как собака человеку. Жучка моя совсем приутихла. Ее не было слышно, не видно. Пока весной не произошла страшная неприятность. У квочки стали пропадать цыплята. Каждую весну мама выбирала красивую курицу и сажала ее под кровать в ящик, в котором лежали яйца. Эта красивая курица их грела. Догревала их до цыплят. Цыплята разбивали скорлупку и потом вместо яиц грелись под ней.  Но квочка уставала, как любая мама от детей – выходила погулять. Пока она гуляла – цыпленок пропадал. Все подумали: «Жучка» Я в это не верила. Но меня никто не слушал. Конечно, их любимый волкодав – не трогает маленьких. Во всем виновата Жучка. Папа принял жестокое решение. Утопить Жучку?! Он пошел к речке через лесопосадки. А я заплаканная телепалась за ним, прячась за деревья, чтобы он меня не увидел. Потому что, когда он видел меня, ругался и отправлял домой. Я не понимала, почему папа не понимает, что Жучка не виновата. До самой речки я не дошла. Папа возвращался уже обратно. Без Жучки… Я опустилась на пенек. Мне было очень одиноко…И горько. Без моей Жучки…

И сразу же на следующий день выяснилось, что цыплята продолжают пропадать…Но волкодав-теленок продолжал жить у нас. Только в дом его не стали пускать.

 

 

В соседнем доме повесился казах. Его молодая жена не могла находиться в этом доме. Тем более дом был большой, а она одна. Она предложила нам свой, а сама к нам. Родители согласились, хотя собирались рвануть на Дальний Восток. Видимо, кроме большого дома, поразил их воображение шикарный сад с огромными яблоками «Апорт». Я грызла огромное яблоко и трусливо пробегала по веранде. В ней висел покойник. И неважно, что он висел две недели назад. Страх висел во мне! Обрывался и падал в пятки при любом шорохе. И страх этот увеличивался, когда папа уехал на Дальний Восток.

Мне приснился сон. И он оказался пророческим. Папа сидел у печки в своей рабочей одежде, грустно опустив голову: «Ничего не получается на этом Дальнем Востоке…» Да, таежная романтика оказалась не такой уж доступной. Он вернулся опять – в доступный Казахстан. На этот раз мы поселились в Экибастузе. Родители с братом приехали сразу, а меня завезли и оставили одну у бабушки до конца учебного года. Бабушка привезла меня в июне. Дул сильный ветер, задувая пыль в мои большие глаза. Я сказала бабушке: «Какой противный ветер!» Бабушка ответила: «Здесь всегда такой…» Деревья здесь отсутствовали. Вокруг была желтая степь. К середине июня она выгорала и становилась черной. А зимой весь снег куда-то сметало. Стояли сильные морозы. Голая земля. В общем, как на Луне. После того, как бабушка ответила мне про ветер, я подумала: «Красивые горы с тюльпанами и маками, бахчи с алыми арбузами и желтыми дынями надоели – будем, есть пыль, которая залетает в рот, когда разговариваешь!..»

Отцу дали квартиру неподалеку от города. Я любила эту квартиру – когда шел дождь, не надо было выходить на улицу, чтобы побегать под ним. Просто протяни руки – и дождь капает тебе на руки. А голову можно было и не подставлять. И комнаты напоминали праздничный стол – все в посуде. Мама расставляла ее каждое утро заново. После ливня на потолках появлялись картины с необыкновенными морскими волнами. Мы  пожили в ней только месяц июнь, но в тот год он был на редкость замечательно дождливый. Мама мечтала о доме в самом городе. На примете у нее было – два. Она потащила меня с собой. Показала. Спросила: «Какой тебе нравится больше?» «Тот. Но жить мы будем в этом», – ответила я. Дом, рядом с которым мы стояли, как-то весь отдалился, и кроме него я уже ничего не видела. Вот этот дом мама и купила.

Рядом с нами жили цыгане. Вместо огорода у них были лошади. Лошадей они любили, но все-таки мечтали об огороде. И в этих мечтах, как только вырастали наши помидоры, они забирались к нам в огород и протыкали их. После чего помидор не выдерживал и чах. Одну из лошадей, красивую, рыжую, они называли Светкой. Когда мы познакомились, они стали меня звать Рыжей. В глаза. За глаза – ракля.  Что по-цыгански означает – русская. Когда я к ним приходила, они окружали меня, раскрыв рот, слушали. И ужасно смеялись. А в глазах было: «С Луны свалилась!» Потом начинали меня спрашивать: «А у вас есть золото?»  Золота у нас не было. Все самое ценное лежало в чемодане - мамины золотые часы, которые купила еще в молодости, потом они сломались, но чинить она их не стала, старинная икона и большущий латунный крест, оставшиеся от бабушки после ее смерти. Поэтому я искренне отвечала: «Не-а.» После этого они еще громче заливались смехом. Ругались они по страшному. Целый год я рассказывала истории, а они слушали, смеялись, переговаривались по-цыгански и опять ругались по-русски. Через год в один прекрасный день я им выдала весь словарный запас их русского языка. Сначала они онемели. В оцепенении постояли секунду. Потом переглянулись. И стали возмущаться, что я ругаюсь. А я невозмутимо: «А вы?» «Мы это другое дело. А ты не должна – ты другая!»

Потом возились со мной, как с куклой, как с чем-то особенным – водили в кафе, в кино, в магазины. И тратили деньги, которые лежали у них под периной. Было ощущение, что перина волшебная и деньги в ней не заканчиваются – сколько не возьми. Во дворе держали бутылки, которые им сдавали. За деньги, конечно. За двенадцать копеек. Иногда они запрягали Светку, садились на телегу и ездили по улицам – собирали бутылки. Был передвижной пункт по приему бутылок. Взрослые стояли в очереди, чтобы сдать бутылки, а дети ласкали и кормили Светку. Я сидела на бутылках и смешила своих цыган. Им со мною было веселее собирать пустые бутылки, а мне было интересно с ними.

Как-то раз я пошла к Ирке в гости. В кресле сидел ее новый папа. Новый папа был лысый и очень интересный. Предложил нам погадать. В кресло напротив первая села я. Он взял мои ладони – долго рассматривал. Потом спросил: «У тебя кто-нибудь из родных умирал?» Я ответила: «Бабушка, но я ее не знала. Она жила далеко в России». Он отодвинул мои руки и пригласил Ирку. Ирке наговорил целую кучу всего и даже сказал, когда она выйдет замуж. Тут я подождала и спросила: «Ну, а мне что-нибудь можете сказать? Хотя бы когда я замуж выйду?» Он улыбнулся, но гадать отказался наотрез. Грустная я пришла домой  и пожаловалась папе с мамой. Они засмеялись и решили, что он выдумщик и болтун. Но я ведь слышала, что по руке гадают и на ней – все. Я пошла к своим родным цыганам. Но они были, как рыбы. Только Земфира показала на линию на моей руке и сказала, что эта линия Печени. Эта линия была разорвана и состояла из трех длинных частей. Я сказала: «А что, если линия соединится, то я буду пьяницей?..» Рада меня перебила: «Да, это не линия Печени, а линия Искусства, дура!» «Да, - подумала я, - кроме бутылок своих ничего уже не помнят…А еще цыганами называются…»  Я все смотрела на свои ладони и хотела узнать, что там скрыл новый Иркин папа от меня?..

 

 

Кто, каких любит. Я обожаю блондинов с голубыми глазами. Вот таким оказался Сережка Синицкий. Сокращенно – СС. Он не оставлял меня без внимания ни одного урока. Особенно, если это была контрольная или сочинение. Я сочиняла себе и ему. Но моя помощь была напрасной – отличника из него не выходило. Его голубые глаза искрились от счастья, когда учительница произносила: «Синицкий – три» Я не разделяла его счастья. Что такое «три»? За это счастье он удостаивал меня изысканным прозвищем – Остап Бендер. Почему? Я и сама не знала. С этим героем я у себя никак не ассоциировалась. За это я ему давала портфелем по голове. Он был просто наверху блаженства. Убегал, и голубые глаза его сияли еще больше. Вообще, они сияли каждый раз, когда встречались с моими глазами. После таких глазных встреч я долго не могла уснуть и думала: «Это любовь…»

У папы тоже была первая любовь. И звали ее Рита. Поэтому папа хотел меня назвать также. Он грустно вспоминал о ней. Она умерла совсем рано. Когда ей исполнилось всего шестнадцать лет. Она укололась иголкой, которая дошла до венки, которая проткнула венку и пошла по ней, и дошла до самого сердца. В общем, как сказал папа от заражения крови. Мне жалко было Риту, а еще больше папу…Еще он по секрету сказал, что мама похожа на  Риту…

Весь наш двор к осени становился, как разноцветная радуга. Мама любила астры. Летом бросала семена по всей земле между огурцами, помидорами, болгарским перцем. Овощи отходили – астры к осени расцветали, пышными своими головками качали на ветру.

Ко дню учителя девчонки в нашем классе задумали поздравить всех учителей. Денег хватило только на сувениры. Я предложила мамины астры, только надо было спросить у нее. Цветы мама срезать не любила, ей хотелось, чтобы они были всегда живые. Поэтому в доме, никогда не было цветов, только во дворе. Но девчонки пришли такие радостные и активные, уговорили, и она выбрала самые красивые, срезала - получились яркие осенние букеты.  Учителя  остались довольны. А мы стали готовиться к осеннему балу. Шили платья к нему, украшали зал осенними листьями, подбирали музыку, игры. Но самое главное было впереди. В начале декабря в школе проходил конкурс военной песни. Наш класс выбрал «В землянке». А так как в классе многие были дети военных, то они с легкостью могли принести военные галифе, юбки, гимнастерки. Мне досталась шапка ушанка и солдатская фуфайка. Я примерила, ребята посмотрели на меня и сказали: «Так похожа, хоть сейчас на войну отправляй!» Мы посмеялись, и сценарий тут же родился. Они поют в землянке, а я с мороза захожу в середине песни доложить командиру важную информацию, но они меня останавливают, приглашают погреться, я снимаю фуфайку и сажусь к печуре, грею руки и пою вместе со всеми замечательную песню «В землянке». Всем понравилась идея, мальчишки слепили из картона буржуйку, наклеили красную бумагу и провели к ней лампу, печка ожила. Аня принесла из дома гитару, она лучше всех пела, а мы ей только помогали.

И вот подошел день конкурса, ребята вышли на сцену. Везде погасили свет, и только печура освещала всю сцену, Аня начала:

Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза,
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.

В землянке становились уютно и тепло, но на этих словах я ввалилась в землянку вся заснеженная, пытаясь отрапортовать. Ребята посмотрели на меня недоумевая, остановили меня жестами и позвали к печке погреться. Я сняла фуфайку, постелила ее на пол и села на нее поближе к огню. И начала задушевно петь со всеми вместе дальше:

Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.

Мы спели хорошо, я отличилась в эпизоде, учителя даже подумали сначала, что на песню опоздала. Нам, не сговариваясь, дали первое место, и даже ребята из других классов не обижались - всем так нравилась эта песня!

 

 

Верила в примету: «Как встретишь Новый год, так и проведешь» Мои родители никогда не встречали Новый год. Я все время относилась к этому спокойно. Или уходила к кому-то, или ложилась спать. В тот Новый год произошел скандал. Мы с братом хотели встречать Новый год дома. И, конечно же, встречать! Ни в коем случае не ложиться спать! Отец настоял на своем - выключил телевизор, а затем и свет. Брат убежал в гости. А я легла… Несколько минут покрутилась в постели, встала и пошла… Шла по улицам – куда глаза глядят. Вокруг сверкали елки множеством огней, слегка пьяненькие люди смеялись, катаясь с горок. Я шла мимо них, слезы наполняли мои глаза, а потом хлынули в два ручья. Не знаю, отчего я плакала. Мне было ужасно грустно. Не злилась и не обижалась я ни на кого. Просто было очень грустно...Потом я ничего не помню, как долго гуляла одна по праздничным улицам. Помню только нашу черную воющую собаку во дворе, которая встретила печальными глазами мои заплаканные глаза, когда я вернулась домой…

Год был ужасный. Вскоре после Нового года случился страшный пожар. Мама случайно забыла выключить свет в сарае и  ночью от легкого замыкания вспыхнула солома, а потом и весь сарай загорелся. Мы проснулись в последнюю очередь. Соседи уже вызвали пожарку. Сарай был рядом. Мог загореться и дом. Напуганная пожаром и пожарниками, собака сорвалась с цепи – убежала. Больше мы ее не видели. Папа не мог простить маме того, что не выключила свет. После этого пожара подходил ко мне, иногда спрашивал: «Если мы с мамой разведемся, ты с кем будешь жить? С мамой или со мной?» Я не понимала: «А зачем расходиться?» «Ну, так… С кем?» «Конечно, с мамой…» Он молча отходил от меня. Я не понимала, что он задумал.

 

 

Два года назад мама хотела меня отправить в Херсон. Там смертельно больна была ее подруга. С Шурой они учились в одном техникуме в молодости. И эту дружбу она пронесла через всю жизнь. Детей у тети Шуры не было, мужа тоже. Была чокнутая сестра, хромая мать, и, по-моему, контуженый отец. Моя мама обожала свою Шуру и в качестве сиделки решила отправить меня. Ненормальное у меня был – только возраст. И тетя Шура, у которой был рак легких, решила, что это для нее будет слишком большая жертва. Отказалась. Умерла через год, намучавшись. Вопрос этот отпал сам собою. Но мама не успокаивалась. Она должна была навестить ее родителей. Ну и могилу, конечно. Высшее образование для моей мамы не было никогда самоцелью, и она спокойно бросила университет. Довольствовалась оконченным техникумом. Мне желала той же участи. И к могиле прибавлялось мое поступление в техникум.

Я к тому времени была уже «кровь с молоком». И молодые люди, с которыми  мы ехали в поезде, трое суток крутились около нашего купе круглосуточно. Видимо, им нравились такие девушки… Но, кроме всего прочего, у меня еще были мозги – мы доехали спокойно. Мозги заставляли меня сидеть между окном и мамой.

В Херсоне я не была с двух лет. Мама рассказывала, что в два года я страшно ругалась с сестрой тети Шуры. Сестра обижалась на меня и, жалуясь сестре, говорила: «Шура, Светка дерется!» Сейчас я предпочитала улыбаться и спокойно смотреть на ее выходки. Старики оказались очень добрыми и внимательными. Приняли нас прекрасно.

Мама повезла меня в Николаев. Там был замечательный кораблестроительный техникум. А так как мама считала, что математику я знаю прекрасно, то туда мне и дорога. Еще моя мама была современной женщиной и считала, что надо употреблять свои знания современно. В ногу со временем. А нога поворачивала в сторону ЭВМ. Вот предел мечтаний. Этот предел я тоже поддерживала, когда вошла в двери техникума. Но никто в стенах этого здания меня не поддержал. Всему виной – возраст. Не хватало двух лет. Я вышла с надеждой и со слезами. Мама мою надежду поддержала, а вот слезы – нет. Могилу мы навестили, техникум тоже. Но удовлетворения не было. Решили отдыхать. Ездили на катере в Голую Пристань. Мама, как хрюшка, валялась в грязи местного лечебного озера, а я на берегу Днепра. Вкусы у нас разошлись. Вскоре Днепр со своими волнами мне надоел. Мне захотелось большего. Море и его волны манили меня. Через день мы оказались в Железном Порту. Этот поселок повернулся к нам железной стеной – ночевать было негде. Ближе к ночи мы все-таки нашли веранду у одной старушки. Она бросила матрац на пол – мы были счастливы. А на утро был шторм. Мама в море не полезла. Меня какой-то там шторм не остановил. Я хотела моря. Я должна его попробовать. Вошла в ледяную воду. Вода обжигала тело. Набрала воздуха. Прыгнула, не раздумывая. Я поплыла, как будто всегда плавала в море в шторм. У меня было ощущение, что я не плыву, а лечу над волнами. Мама меня не понимала. Веранда с матрацем и шторм  на море ее быстро утомили. Через день мы были в Херсоне. Я шла по улицам пьяная от моря. Подплывала то к одному дереву, то к другому. Срывала плоды и грязные толкала в рот. Плоды брызгались, соком заливали мне подол и руки. Мама ворчала, проезжавшие мимо машины сигналили, а водители выглядывали и улыбались.

После отпуска мы вернулись домой. Папа рассказывал маме сон. Как будто он сидит на кухне, открывается дверь и входит, вся в черном, моя бабушка. Рукой машет папе и зовет: «Пойдем со мной…» Мама вздрогнула и спросила: «А ты что ответил?»

- Подожди немного, скоро приду…

Папа с мамой замолчали, а я вышла на улицу.

Вскоре, отец очень сильно заболел. Его положили в больницу. Воспаление легких. В больницу к нему я не ходила. Мне и без этого очень интересно, весело жилось.

Я заходила за Ленкой. Она очень долго собиралась. Потом смотрела на часы и говорила:

- Кажется, мы опоздали…

И продолжала:

- Может быть, нам не позориться и идти сразу на второй?

Видимо, позора пережить не могла и я. Бросала портфель у порога, шубу на вешалку. И вот мы уже на диване. Лежим, задрав ноги в потолок, и слушаем Битлов, забыв про все на свете. Потом вспоминаем про свой позор. Переглядываемся. Понимаем, что опоздали и на второй урок,  но прийти, опоздавшими на второй урок – это просто страшный позор. Решаем идти на третий. Но эта неприятность уже нам не дает лежать, задрав ноги и «плевать в потолок». Ленка садиться за стол и что-то начинает набрасывать. Ее наброски мне страшно нравятся – я так не могу. Она рисует все! Всякие мордашки и рожицы. Потом мы все-таки приходим в школу. Третий урок – математика. Математику я знаю, уважаю и люблю. Но любовь к мордашкам и рожицам побеждает. Ленка их продолжает рисовать, а я смотрю, как это у нее здорово получается.

Завтра классный день – не будет уроков. Мы все должны собраться у школы и поехать всем классом на флюорографию. Мы с Ленкой решаем ехать прямо в поликлинику. По дороге мы понимаем, что это очень скучно. И решаем завернуть в кино. После фильма мы счастливые идем на рынок и покупаем полкило слив. Обожаю сливы. Идем, едим сливы – нам здорово и весело. И мы смеемся до упада – неважно над чем. Вдруг – наш смех прерывает до ужаса знакомый голос:

- А вы, что тут делаете кумушки?..

Поворачиваемся и видим родную нашу Колбу. И Колба говорит:

- Флюорографию прошли?

И мы, не мигая, честно отвечаем, что прошли. Она, удовлетворенная нашим ответом, прощается и уходит. Мы в оцепенении смотрим друг другу в глаза. Потом прыскаем. Когда Колба исчезает за горизонтом – дико начинаем хохотать. Ведь никакой флюорографии мы не проходили.

 

 

- Отца скоро выпишут, а ты к нему не сходила, - укорила меня мама. Мне стало не по себе, я собралась и пошла к отцу. Он вышел в коридор больницы. Рассказывал мне, что скоро поставят последние уколы и его выпишут. Он смотрел на меня, и я чувствовала, рад  тому, что я пришла, но показался он мне таким одиноким…

Отцу поставили последний сороковой укол и выписали. А я продолжала ходить к Ленке после школы, иногда мы засиживались, и ее брат Андрей провожал меня до нашей калитки. Один раз достал из кармана лесные орехи и протянул мне. Я поблагодарила, засмеялась и убежала домой. Отец увидел меня в комнате улыбающуюся и запретил строго настрого задерживаться у подруги, чтобы не провожал меня ее брат. Я не понимала – ведь мне было уже 15 лет, совсем уже взрослая, почему отец возмущается. И первый раз мы с ним поругались.

Я послушалась отца, не стала задерживаться у Лены, Андрюша больше меня не провожал, отправился на дискотеку и познакомился с Люсей, не стал на меня обращать внимание. Люсю я увидела сначала на фотографии, и она мне не понравилась – огромный нос, на кончике картофелина, старческие губки вниз и дурацкие стрелки на глазах. Я посмотрела на себя в зеркало, потом опять на фотографию, не понимала, что он в ней выискал. Ей шел девятнадцатый год, она была действительно взрослая, могла бывать на дискотеках. А мы с Ленкой ходили только на школьные вечера: осенний бал и Новогодний вечер. Сидели в уголочке и ждали, когда нас кто-нибудь пригласит на танец…

 

 

Я спала в одной комнате с отцом. В тот день я проспала. Проснулась, резко повернула голову. На кровати лежал отец и спал. Я ужасно удивилась. Мне казалось, что уже много времени, и он должен быть на работе. Ничего не сказала, вскочила и подошла к его кровати. Еще больше удивилась – постель была пуста.

- Совсем чокнулась. Вечно мне что-то мерещится,- подумала я и зашла к маме в комнату. Мама поделилась со мной:

- Отец какой-то странный сегодня…Уставший…Так ему тяжело. Видно, после болезни слабость еще…Не хотел на работу идти. Я ему сказала: «Не ходи...» Он грустно улыбнулся и стал собираться.

Настроение у меня было паршивое. Слонялась неприкаянная. Почему-то вообще не пошла в школу. Дети обычно прячутся, когда пропускают уроки, а я пошла днем в центр. Наслонялась по центру, потом встала на остановке около магазина «Ромашка». Мимо пробегали машины. А я почему-то стояла и стояла… В полной прострации…Продрогшая до костей, приехала домой. Мама возмущалась, что на дворе уже зима, а в коридоре стоят мои осенние туфли с осенней грязью. Я налила в ведро воды, и села очищать ножом старую грязь с туфель… Кто-то постучал в дверь – мама отозвалась. На пороге появился друг моего отца. Поздоровался. С перевернутым лицом сел на стул. Несколько минут он сидел  молча, тупо глядя в пол. Какой-то потерянный. Мы с мамой смотрели на него, ничего не понимая. Потом мама не выдержала и спросила:

- Где Володя?

- В больнице… – ответил он. Он что-то невнятно объяснял маме, ужасно комкая слова. В голове моей была пустота, и только туфли с осенней грязью стояли перед моими глазами. Потом что-то толкнуло меня бросить эти, надоевшие мне туфли, прямо в ведро. Через секунду мы с мамой были на улице, сопротивляясь ветру, бежали к автобусу. По щекам хлестал колючий снег, разбивался о горячие щеки и стекал по ним вместе со слезами. В автобусе мы ехали молча, и дорога эта казалась вечной. Подъезжая к больнице, я вдруг подумала, что он умер…И тут же закричала: «Нет, не может быть!»- тоже мысленно. В больнице нам сказали, что он в реанимации и увидеть мы его не сможем. Мы тупо пошли обратно, опустошенные тем, что не в силах ничего сделать. Мама предложила съездить к другому товарищу по работе. Этот человек оказался честнее, он рассказал, как все случилось: «Все сидели, курили. Болтали. Некоторые соображали, как бы выпить. Нужно было доделать  крепления. Но никому не хотелось пахать. Володя один полез наверх. Высота была небольшая – не более трех метров. Но, так как леса были не закреплены – доски соскользнули, и он упал на голый цемент. На этот шум мы и прибежали из каптерки. Двое схватили его и понесли в медпункт. Скорой помощи, как всегда, на месте не оказалось. Они потащили его на дорогу, где проходил весь транспорт, направляющийся в город. Но, ни одна машина не останавливалась. Потом один из ребят вышел на проезжую часть. Не уходил с дороги. Грузовик был вынужден остановиться. Сели на открытый борт машины и довезли его до больницы…»

Он поил нас чаем, и все подробно рассказывал. Потом мы собрались домой. Было уже поздно. Поблагодарили его за внятный рассказ, сказали, что завтра с утра попробуем все-таки попасть в больницу, попрощались, стали уходить. И тут только, остановив нас, он сказал, что не надо ходить в больницу.

- Когда останавливали машину, он был жив. Он умер через сорок минут на борту машины в центре города около магазина «Ромашка».

Я шла, ничего не видя и не понимая. Как во сне. Как будто шла не я, как будто все это происходило не со мной…

На следующий день приходили какие-то женщины с его работы. Трясли черными костюмами и черными туфлями перед маминым лицом. За что-то извинялись мужчины. Приехали дедушка с бабушкой. Бабушка сильно плакала, жалея отца. Она очень его любила. Потом дед достал из сумки водку, и они сели на кухне начали пить. Мама не понимала, зачем они пьют. Они не понимали ее:

- Поминаем Володю.

- Поминают после похорон на поминках! – сказала мама и вышла на улицу.

Привезли отца... Я ужасно боялась смотреть на него, когда его внесли в комнату. Мама достала из чемодана большой крест и положила отцу на грудь. И осталась с ним рядом на всю ночь. А нас с братом отправила с ночевкой к своей подруге. Я вышла во двор. Было темно. Метель завывала жутко, около двери стояла верхняя часть гроба, и черные ленты развевались на ветру. И тут я поняла всем своим существом – кончилось мое детство…

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Поиск
Великой Победе посвящается

Великой Победе посвящается


Группа "ДЕТСКИЙ САД"
Облако тегов


Powered by Dapmoed